«Чёрт знает что это такое! подумал аферист, ведь взаправду закопается». «Михаил Андреевич, начал он снова, послушайте; я перед вами точно виноват; мне об вас не так доложили». Миша рыл. «Но к чему такое отчаяние?» Миша всё рыл и землю бросал на ноги аферисту: «На, мол, тебе, землеед!» «Право, это вы напрасно. Не угодно ли будет вам зайти ко мне закусить да отдохнуть?» Миша приподнял голову. «Вот ты теперь как! А выпивка будет?» Аферист обрадовался. «Помилуйте еще бы!» «И Тимофея пригласишь?» «Отчего же и его». Миша задумался. «Только смотри ведь ты меня по миру пустил Одной бутылочкой не полагай отделаться!» «Не беспокойтесь будет всего вволю». Миша встал и бросил лопату «Ну, Тимоша, обратился он к старому дядьке, уважим хозяина Идем!» «Слушаю», отвечал старик.
И все трое отправились в дом.
Аферист знал, с кем имел дело. Спервоначала Миша, правда, взял с него слово, что он крестьянам «всякие льготы определит»; но уже час спустя тот же Миша, вместе с Тимофеем, оба пьяные, плясали галопад по самым тем комнатам, где, казалось, еще витала богобоязненная
тень Андрея Николаевича; а еще час спустя беспробудно заснувший Миша (он был очень слаб на вино) уложенный в телегу вместе с папахой и кинжалом отправился в город, за двадцать пять верст, и оказался там под забором Ну, а Тимофея, который всё еще стоял на ногах и только икал, конечно, «турнули»: барина не удалось, так хоть слугу.
VI
Опять прошло несколько времени, и я ничего не слышал о Мише Бог его знает, где он пропадал. Вот однажды, сидя за самоваром на станции Тго шоссе в ожидании лошадей, я вдруг услышал под раскрытым окном станционной комнаты сиплый голос, произносивший по-французски: «Monsieur monsieur prenez pitié dun pauvre gentilhomme ruiné» Я поднял голову, взглянул Облезлая папаха, поломанные патроны на разорванной черкеске, кинжал в потресканных ножнах, опухшее, но всё еще розовое лицо, растрепанные, но всё еще густые волосы Боже мой! Миша! Он уже начал просить милостыню по большим дорогам! Я невольно вскрикнул. Он узнал меня, дрогнул, отвернулся и хотел было отойти от окна. Я остановил его но что было ему сказать? Не нравоучение же читать?! Молча протянул я ему пятирублевую ассигнацию, он так же молча схватил ее своей всё еще белой и пухлой, хоть и дрожавшей и неопрятной ручкой, и исчез за углом дома. Мне не скоро подали лошадей и я успел предаться невеселым размышлениям по поводу неожиданной встречи с Мишей; совестно мне стало, что я его так безучастно отпустил. Наконец я отправился дальше и, отъехав с полверсты от станции, заметил впереди на дороге толпу людей, подвигавшуюся странной, словно размеренной поступью. Я нагнал эту толпу и что же я увидел? Человек двенадцать нищих, с сумами через плечо, шли по два в ряд, подпевая и подскакивая, а впереди их отплясывал Миша, топая в лад ногами и приговаривая: «На́чики-чикалды, чух-чух-чух! На́чики-чикалды, чух-чух-чух!» Как только моя коляска поравнялась с ним и он увидал меня, он тотчас закричал: «Ура! Стой-равняйсь! во фрунт, гвардия придорожная!» Нищие подхватили его крик и остановились а он, с обычным своим хохотом, вскочил на подножку коляски и опять гаркнул: «Ура!» «Это что же такое?» спросил я с невольным изумлением. «Это? Это моя команда, армия моя все нищенки, божьи люди, друзья-приятели! Каждый из них, по вашей милости, чарочку пропустил и вот теперь мы все радуемся и веселимся!.. Дяденька! Ведь только с нищими, с божьими людьми, и можно жить на свете ей-богу!» Я ничего ему не ответил но он мне в этот раз показался таким добряком, лицо его выражало такое детское простодушие Меня вдруг что-то как будто и озарило, и в сердце кольнуло «Садись ко мне в коляску», сказал я ему. Он изумился «Как? в коляску?» «Садись, садись, повторил я, я хочу сделать тебе предложение. Садись!.. Поедем со мной». «Ну, как прикажете». Он сел. «Ну, а вы, друзья любезные, товарищи почтенные, прибавил он, обращаясь к нищим, прощайте! до свиданья!» Миша снял папаху и поклонился низко. Нищие все словно опешили Я велел кучеру погнать лошадей, и коляска покатилась. Вот что я хотел предложить Мише: мне вдруг пришла мысль взять его ко мне, в деревенский мой дом, отстоявший верст тридцать от той станции, спасти его, или по крайней мере попытаться спасти его. «Слушай, Миша, сказал я, хочешь ты поселиться у меня?.. Будешь ты жить на всем готовом, платье тебе сошьют, белье, экипируют тебя как следует, и деньги тебе будут выдаваться на табак и на прочее, под одним только условием: не пить вина!.. Согласен ты?» Миша даже испугался от радости; вытаращил глаза, побагровел и вдруг, припав к моему плечу, начал целовать меня и повторять прерывистым голосом: «Дяденька благодетельдай вам бог!..» Он расплакался наконец и, сняв папаху, принялся утирать ею глаза, нос и губы. «Смотри же, заметил я ему, помни условие: вина не пить!» «Да будь оно проклято! воскликнул он, взмахнув обеими руками и, вследствие этого порывистого движенья, еще сильнее обдал меня тем спиртным запахом, которым он весь был пропитан Ведь, дяденька, если б вы знали жизнь мою Ведь если бы не горе, не судьба жестокая Зато теперь, клянусь, клянусь, я исправлюсь, я докажу Дяденька, я никогда не лгал спросите хоть кого Я честный, но я несчастный человек, дяденька; ласки ни от кого не видел»
Тут он окончательно разрыдался. Я постарался его успокоить и успел в том, потому что когда мы подъехали к моему дому, Миша уже давно спал мертвым сном, уронив голову ко мне на колени.
VII
Ему тотчас определили особую комнату и тотчас же, первым делом, свели в баню, что было совершенно необходимо. Всю его одежду и кинжал, и папаху, и дырявые сапоги бережно сложили в чулан, надели
«Сударь сударь сжальтесь над бедным, разорившимся дворянином» (франц.).