хохот. Аршамбо склонил голову над своей тарелкой и доел суп, не произнеся больше ни слова.
Капитан хлопнул его по плечу:
А что вы думаете об экстазах госпожи Гюйон ?
Фенелон ее считает святой, а Боссюэ, который сперва нападал на нее, ныне уже готов признать ее вдохновленной свыше.
Сдается мне, мой шевалье, сказал капитан, что вы имеете некоторое отношение к богословию.
Я отказался от всего этого Я стал квиетистом , особенно с тех пор, как прочитал в одной книге под названием «Презрение к миру», что «человеку выгоднее совершенствовать себя во имя бога, нежели обрабатывать землю, до которой ему нет дела».
Но, сказал капитан, в наши дни все только и делают, что следуют этому правилу. Кто у нас нынче обрабатывает землю? Люди сражаются, охотятся, занимаются контрабандой соли ввозят товары из Германии, из Англии, продают запрещенные книги. Те, у кого водятся деньжонки, становятся откупщиками; но обрабатывать землю?.. Этим занимаются одни бездельники.
Аршамбо понимал, что все это говорится в насмешку.
Господа, сказал он, сюда я попал случайно, но, сам не знаю почему, я чувствую себя своим среди вас Я потомок одного из тех благородных военных родов, что боролись против королей и которых всегда подозревают в мятеже. Я не протестант, но сочувствую тем, кто протестует против абсолютной монархии и злоупотреблений, кои суть ее следствие Моя семья отдала меня в священники. Я отрекся от духовного сана и обрел свободу. Сколько вас всего?
Шесть тысяч, отвечал капитан.
Я уже успел послужить в армии с тех пор, как оставил церковное поприще Я даже пытался сколотить полк Но покойный мой дядюшка так подорвал наше состояние, что я просто не мог попросить у своих родных тех денег, на которые первоначально рассчитывал. Господин де Лувуа доставил нам много огорчений!
Дорогой сеньор, сказал капитан, вы, сдается мне, человек храбрый Всё ведь еще можно исправить. Где вы жительствуете в Париже?
Я рассчитываю остановиться у своей тетушки, вдовствующей графини де Бюкуа.
Тут один из посетителей харчевни встал и сказал людям, сидевшим с ним за одним столом: «Это тот самый, кого мы ищем». Все знали, что человек этот тайный агент; он вышел и пошел искать офицера из полицейской стражи.
И в ту самую минуту, когда Аршамбо де Бюкуа, за которым явился его слуга, садился в свою карету, к нему подошел полицейский офицер в сопровождении солдат и заявил, что он арестован. Все посетители харчевни высыпали на крыльцо, желая этому помешать. Аршамбо хотел было пустить в ход пистолеты, однако в это время к полицейским подоспело подкрепление.
Путешественника заставили сесть в его карету, двое полицейских сели по бокам, стражники поехали следом. Вскоре достигли они Санса. Тамошний прево сперва всех беспристрастно опросил, после чего обратился к путешественнику:
Вы аббат де Бурли? спросил он.
Нет, сударь.
Вы едете из Севенн?
Нет, сударь.
Вы принадлежите к смутьянам?
Нет, сударь.
Да, мне известно, что в харчевне вы назвались де Бюкуа. Но ежели на самом деле вы аббат де Бурли, именующий себя маркизом де Гизаром, не бойтесь в этом признаться, все равно это ничего не изменит: он причастен к делу в Севеннах, вы скомпрометировали себя с мнимыми торговцами солью. И в том, и в другом случае я вынужден препроводить вас в сансскую тюрьму!
В тюрьме Аршамбо де Бюкуа оказался в числе трех десятков мнимых подпольных торговцев солью, которые должны были предстать перед сансским областным судом; присланный на этот судебный процесс прево из Мелена нашел, что арестован он по этому делу напрасно, безо всяких к тому оснований. Однако некоторые обстоятельства его жизни могли быть поставлены ему в вину.
Сначала в течение пяти лет он был военным, потом стал одним из тех, кого тогда называли петиметрами , а затем, «пренебрегая христианской верой», объявил себя сторонником религии, которая, «по утверждению некоторых, являла собой религию честных людей» и которую в ту пору называли деизмом.
Вследствие какой-то истории, подробности которой остались неизвестными, но связанной, судя по всему, с некими любовными огорчениями, граф де Бюкуа внезапно впал в благочестие, да столь непомерное, что долго это продлиться не могло. Он отправился к траппистам и попытался соблюдать там пресловутый обет молчания, который так трудно соблюсти В один прекрасный
день монашеский устав наскучил ему, он вновь облачился в офицерский мундир и ушел из монастыря, даже не попрощавшись.