Однако, при всей скудости этого переводческого освоения, лирика Нерваля не прошла бесследно для русской поэзии XX в. Ее отзвуки явственно ощущаются в стихах О. Мандельштама, а в позднем стихотворении Анны Ахматовой «Предвесенняя элегия» эпиграфом служит строка из «El Desdichado». В ее биографических заметках упоминается «Жерар де Нерваль на стене» в доме на Фонтанке, где Ахматова жила в начале 1920-х гг. Сложная, многоплановая образность Нерваля, пронизанная множеством историко-культурных ассоциаций, оказалась чрезвычайно близкой творческому сознанию этих поэтов.
В 1974 г. в журнале «Иностранная литература» появилась первая подборка стихотворений Нерваля (пер. М. Кудинова), затем последовали немногочисленные другие переводы в различных антологиях и сборниках. В 1984 г. вышел сборник его театральных рецензий и статей, включающий также и значительное число стихотворений (Жерар де Нерваль. Избранное. M.: Искусство, 1984, пер. М. Кудинова). Однако проза Нерваля до сих пор остается неизвестной нашему читателю. Настоящая книга первая попытка представить на русском языке многообразное, многожанровое творчество замечательного французского поэта, новеллиста, эссеиста.
Из книги «Иллюминаты»
Библиотека моего дядюшки
- 1
- 11
- 12
- 13
- 14
- 15
- 16
- 17
- ...
композиция и выцветшие краски которого способны вызвать у заурядного любителя лишь снисходительную усмешку.
Мне захотелось в наши дни, когда жанр литературных портретов пользуется особым успехом, воссоздать человеческий облик некоторых чудаков от философии. Ни в коей мере не собираюсь я ополчаться на иных последователей их , ныне страдающих оттого, что слишком рано или слишком безрассудно попытались осуществить мечты этих сумасбродов. Предлагаемые аналитические жизнеописания написаны были мною в различные периоды моей жизни, но все они должны были бы составить одну серию.
Я воспитывался в провинции у старого дядюшки , у которого была библиотека, частично образовавшаяся еще во времена первой нашей революции. Впоследствии он велел стащить на чердак великое множество книг, изданных чаще всего без указания автора еще при монархии, или те, которые в революционные годы не попадали в публичные библиотеки. Вероятно, при подборе этого рода сочинений дядюшка мой руководствовался некоторой своей склонностью к мистицизму в ту пору, когда официальной религии уже не существовало в более поздние годы он, видимо, переменился в своих взглядах и в вопросах веры довольствовался умеренным деизмом.
Шаря по всему дому в поисках книг, я в конце концов набрел на эти сваленные и позабытые на чердаке груды томов, частично изгрызенных крысами, полуистлевших или намокших от дождевой воды, просачивающейся сюда с крыши; мальчиком я немало наглотался этой неудобоваримой или вредоносной духовной пищи, да и позднее разум мой не однажды вынужден был преодолевать эти изначальные свои впечатления.
Быть может, проще всего было бы и не вспоминать о них, но, я полагаю, нет ничего лучше, как поскорее освободиться от того, что смущает и отягощает наш разум. К тому же не стоит разве поискать некое разумное начало даже в сумасбродстве, даже в глупости? Для того хотя бы, чтобы не принимать за новое то, что уже очень старо.
Исходя из этих соображений, я и старался касаться главным образом тех сторон жизни и характеров моих чудаков, которые представлялись мне наиболее занимательными, а может быть, и поучительными. Исследовать неразбериху человеческой души значит заниматься физиологией нравственности труд не менее важный, чем труд естествоиспытателя, палеографа или археолога. И раз уж я за него взялся, сожалеть об этом я стал бы лишь в том случае, если бы он остался незавершенным.
История XVIII века могла бы, разумеется, обойтись и без этих очерков; но в них можно почерпнуть ту или иную неожиданную подробность, которой добросовестный историк не вправе пренебрегать. Эпоха эта повлияла на нас больше, чем это можно было ожидать. Хорошо ли это, плохо ли? Кто знает!
Бедный мой дядюшка частенько говаривал: «Семь раз надобно повернуть во рту языком, прежде чем начать говорить».
А что надобно делать, прежде чем браться за перо?