Брат мой,
вокруг меня происходит лето.
Лето вокруг меня.
Так остаёшься до глаз закованный в латы,
твёрдый и неподвижный, как сталагмит.
Вот я стою на улице с автоматом:
это война.
Война как способ любить.
Брат мой,
мы были из тех, кто всегда играет,
тех, кто даже сквозь ад проходит легко.
Только волчата ведают путь до рая
прямо, налево, в небесное молоко.
Брат мой,
мне кажется, мы с тобой доигрались,
мы говорили пускай после нас потоп,
что-то уже позади переход, кризалис,
ливни и
что потом?
ничего потом.
Брат мой, в самых отчаянных мясорубках
выживут те, кто идёт по жизни смеясь,
было бы пиво,
кофе,
хорошая трубка
брат мой, такими были и ты, и я.
Брат мой, когда выгорают вечные дети?
Где, на каком моменте перестают
вечно швыряться деньгами, бродить по свету,
попросту устают?
Брат,
нас просеяло через такое сито,
тех, кем мы были раньше и не зови.
Брат мой, не верь, не бойся и не проси,
да
это отлично подходит
и для любви.
Брат мой, послушай: мы были ветром и мёдом,
солнце над трассой и у дороги пыль.
Рыжая девочка приникает к гранатомёту,
вскакивает в бронированный автомобиль.
Бьёт по глазам отчаянный белый свет.
Доброй дороги.
Привет.
Лето кончается это значит, что будут идти дожди,
смывая пыль, и листву, и всё, что случалось прежде,
размывая дороги сзади и впереди,
отдаваясь болью глухой в костях и груди,
но послушай меня, мой свет, послушай, не уходи:
я буду говорить тебе о надежде.
Вокруг нас рассыпается всё, размывается свет и
звук
(возьмите меня на руки! согрейте меня, утешьте!),
всё, за что хватаешься оно уходит из рук,
но послушай меня, мой свет: держи спасательный
круг,
я буду говорить с тобой о надежде
на дорогу в лесу, что пахнет соснами и смолой,
на рассвет над новой землёй,
ангела с бензопилой,
на то, что всё это вокруг устанет ржаветь,
мертветь,
на то, что небо перестанет дождём реветь,
из руин и воды поднимется твердь,
и цветы её будут под солнцем
светиться и розоветь.
Если пройти по этой улице в таком же солнечном сентябре,
если присесть на нагретом камне,
будет так же солнце светиться в каплях смолы на коре,
город обнимет морщинистыми руками.
Есть простые вещи, актуальные в каждом из дней:
осенью вода и воздух становятся холодней,
не оставляй открытой форточку, не стой на ветру,
и
я буду любить тебя, пока не умру.
Раскрываешь себя, как ладонь, протягиваешь держи.
Гром ворочается над степью, как старый
волк.
Ты сидишь над огромной пропастью,
затерянная во ржи.
Если кто с тобой говорил, то давно умолк.
Эта осень жмёт на тебе в плечах,
сдавливает в груди,
это не с кем говорить молчат и ангелы, и демоны,
и валькирии,
Внутренняя Монголия заключает последнее перемирие
с внутренней Атлантидой;
не стой в дверях проходи.
Этот город, приросший, казалось, к коже не отодрать,
вдруг становится в одночасье чужеклеточным,
раковым,
роковым.
Отворяет грязные дворы,
осенние канавы,
глубокие рвы.
Не возвращайся в знакомую комнату, не ложись
в кровать,
вино прокисло твое, хлеба у тебя черствы.
Мы, что не знаем имени для того, что у нас внутри,
что не даёт покоя, гонит вперёд, горит,
мы, не знающие родины,
мы никогда не умрём.
Я ловлю чужих детей над пропастью день за днём,
заходящее солнце светится янтарём.
Так иди, раскрывая себя ладонью, протягивай
ветреным сентябрём,
и однажды прилипшая осень лопнет у тебя на плечах
оставайся наг.
человек человеку мир.
только лучше гляди, только лучше пойми,
человек человеку мир,
голубые реки, расходящиеся мосты,
ливнями заплаканные дороги, золотые костры,
шёпот трав и ночные взгляды зверей,
роза на пустыре.
Раз, два, три, четыре и пять,
не гляди мне в глаза, не ходи со мною гулять,
если каждый из нас это огромный мир,
то, наверное, мой не пережил войны.
Ядерные грибы, пустые окна квартир,
выжженные кварталы среди тишины.
Раз, два, три и четыре,
нечего делать в постъядерном мире,
нечего бродить в паутине полночных трасс,
нечего искать цветы и зверей,
здесь большая пустыня, оранжев её окрас,
ядовита её земля, уходи скорей.
Раз, говорю тебе, два и три,
уходи, ни слова не говори,
тут сухие реки, оборванные провода,
только черви ворочаются под землей.
Глубоко в колодцах отравленная вода,
здесь сама земля вызывает тебя на бой.
Раз,
повторяю: раз (слышишь?), два и три.
Вот он, мир, что живёт у меня внутри,
раз, говорю тебе, два,
северный ветер съедает мои слова,
человек человеку мир,
только мой превратился в небо и облака,
есть ли в нём живая вода и запах цветка?
Выжженное поле, перекрестье полночных трасс.
Гром гремит над степью первый его раскат.
Я, закрыв глаза, повторяю в последний: «раз».
Ты идёшь искать.
Это случается, когда с неба
начинают падать мёртвые птицы,
асфальт начинает трескаться, газом сочиться,
ломаются дома,
поднимается тьма всё выше и выше,
вот тогда-то становится видно, как они сидят высо-
ко на крыше
полуразрушенного дома
и пьют из термоса чай,
и рядом, горящая, как свеча,
падает птица.
Слушай, говорит она,