слежавшейся, всех принимающею землей.
И снег уходит в землю водою, и я есть эта вода.
И я с тобой, мой хороший, я навсегда с тобой.
новый удар приходит исподтишка,
из тишины, и не становится сил.
валишься на пол, горлом идет тоска,
руки кусаешь, горлом сухим свистя:
Господи, неужели я тебе не дитя?
Господи, неужели Ты меня позабыл?
именно тот удар, после коего слез
не остается, кашляешь насухую.
Господи, я ж у тебя на ладонях рос,
Господи, я же был не хуже других,
что ж ты молотишь меня,
превращая в жмых,
в чистую скорбь, беззвучную и глухую?
мнилось, конечно: вовеки не отрекусь,
буду надежней камня, прочнее стали,
и донесу нелюдской, непомерный груз
до Твоего сияющего престола
не спотыкаясь, без жалобы и без стона.
просто все кости в теле разом устали.
вот и лежишь, распластанный, неживой,
словно подстреленный, и не поднять лица.
кашляешь: Боже, да есть ли выход иной,
выход наружу, кроме как отреченье?
вечно дышать вполвдоха но облегченье
адовой боли, ужаса без конца?
вот я лежу здесь, и все мне дышать трудней,
разве не бросил меня Ты, осиротя?
шестимиллиардное из твоих детей,
двадцатисемилетненькое дитя.
кровь человечья вязка, густа, солона,
и бесконечно мягка человечья плоть.
есть же какой-то предел, глухая стена,
есть же предел, которого не побороть?
нет.
вот ты лежишь и горит на востоке свет,
и начинает живой накрапывать дождь.
вот ты встаешь и это и есть ответ,
и через мрак и свою нелюдскую муку
чувствуешь на затылке Отцову руку,
крепче к ней прижимаешься
и растешь.
Я сижу у окна, в пасть гляжу фонарю.
мой возлюбленный благословен, говорю,
и мне чудится за спиной у меня движенье.
И земля, на которой его шаги,
не
остави ты нас, сохрани, сбереги,
и трава, что была под ногами его и тенью.
Жгу свечу на окне заходи же, мой гость.
Будь же благословен его рыжий хвост
и лукавый прищур его, и большие ладони.
Будь же благословенна его родня,
(я не знаю, в нее ли включат меня,
мой невенчанный вечный жених бездомный).
Будь же благословенна весна и трава,
и земля уготованная два на два,
где мы тесно уляжемся рядом, словно впервые.
Будь же благословен. Не скажи «прощай»,
лучше крепче держи меня, не отпускай,
пока мы идем сквозь вороний грай
по-над пропастью, и колосья ржи вокруг золотые.
Иду за тобой как слепой, как святой,
по острым волнам иду за тобой.
Иду за тобой в бессолнечный лес, либо
в морскую глубь, где глыбой вода,
и я бы шла за тобой, даже если бы
не встретились мы с тобой никогда.
Я шла бы и шла за тобой даже
если бы я не была рождена.
И шаг мой верен, и шаг мой бесстрашен,
и отступает пред нами волна.
Иду за тобой, иду, как святой,
сквозь горечь пустыни иду за тобой.
Иду я, иду за тобой и это
великая правда, иное ложь.
Иду я без свечки, иду я без света,
но впереди меня ты идешь.
Иду за тобой и это значит:
верю тебе и люблю тебя,
и в мире не может и быть иначе,
и волны под нами горчат и рябят.
Иду за тобой, иду, как слепой
в цветущей степи иду за тобой.
Над городами и селами пролетела благая весть:
Этой ночью господень ангел спустился с небес,
Осмотрелся и заявил: «Извините, люди,
Никакого хитрого плана нет и не будет.
Никого не накажут за недостаточность веры,
Каждый сам себе после смерти отмерит меру.
Так что ешьте, пейте, любите, творите добро и свет,
никакого ада, помимо личного, вовсе нет».
И слова его падали наземь багровыми листьями,
И стояли люди с землистыми хмурыми лицами,
Да с на лбу надувшимися крупными синими венами,
И стоял этот ангел с крыльями дерзновенными,
И отняли крылья его, и на землю их побросали,
И топтали ногами в земле и сале,
Заново из ничего себе ад создавали.
маленький человек
разбивает об асфальт колени,
ревет, и ползет, и плачет,
и кричит: «Мумуля муя»,
и стоит на дворе третий год его бытия
и летит тополиный пух самый белый и летний.
взрослый человек
в одиночной палате в больнице,
обхватив себя за колени, плачет багрово,
повторяет: «Мумуля муя»,
и дрожит, и боится, очень боится,
что она не придет снова.
за пятьсот километров и пять блокпостов
пожилая мама слышит взрослого человека,
и встает, и едет на автовокзал, и просто
приезжает к нему сквозь пятьсот километров снега
и привозит
банку сока, и брошку, и цветик аленький.
и отступают больница, тоска и страх.
ненадолго большой человек
становится снова маленьким,
уютно помещая голову
у мамы в руках.
выгоревшая дотла ни единой живой нити,
каждым словом и каждым движением я говорю:
«любите меня, пожалуйста, очень любите,
любите меня, потому что я уже не горю,
потому что больше некому, кроме бездомных кошек,
кроме чужих собак и чужих детей».
в церкви мне сказали, чтобы я насыпала крошек
птицам за своего любимого, чтобы ему в скрещенье путей
было легче выбрать дорогу. я сыплю. птицы
подлетают ко мне все ближе, клюют с руки.
в церкви мне сказали, что нужно долго молиться,
но мои молитвы отравлены и горьки.
и дыра в моей груди размером с туманность
какой-нибудь андромеды
или просто размером с меня, и в эту дыру я сыплю малую малость