в бридж, и был изгнан из дома Горького за то, что заглядывал в его бумаги. Н. Н. написала по этому поводу письмо мне с копиями Л. С. Флейшману, Е. Г. Эткинду, Д. М. Сегалу, Р. Сильвестеру, Р. Хьюзу и Д. Бетэа. Недавно на конференции в Тарту я опять услышал тот же вымысел об изгнании Ходасевича из Сорренто от весьма ученого специалиста по литературе эмиграции. Поэтому приведу здесь некоторые выдержки из письма Берберовой от 22 марта 1980 г.:
<> Я. видимо не знает, что в коммерческих играх (бридж, преферанс и др.) принято просматривать тому, кто проиграл, отброшенные (использованные) карты после конца партии или робера, чтобы найти свою ошибку <>.Второе обвинение предъявлено Я. Ходасевичу в шпионстве. Он сообщает, что Горький выгнал Ходасевича из дому в Сорренто потому, что поймал его за чтением его, Горького, бумаг, когда никого в кабинете не было. Т. к. Я. никогда в доме Горького в Сорренто не бывал и никогда ни с кем из живших там в 1925 г. не встречался, он видимо совершенно себе не представляет тех отношений, которые в это время существовали между Горьким и Ходасевичем. Не говорю уже о том, что читать чужие письма и подслушивать чужие разговоры никак не вяжется с характером Ходасевича. < >
Но каковы же были эти отношения? Судить о них помогут следующие факты: ежедневно, по утрам, на виллу Иль Сорито приходил почтальон. В среднем получались 34 газеты (две эмигрантские, Правда и итальянская) и около 1215 писем, из которых около ю-ти минимум были Горькому. После утреннего кофе и работы у себя в кабинете, в I час дня бывал завтрак, и после завтрака Горький брал Ходасевича к себе в кабинет, и они вместе просматривали и газеты, и кое-какие письма, и обсуждали ответы на них. Очень часто в это же время Горький показывал Ходасевичу свои ответы на письма, полученные за последние дни.
Провожая Ходасевича из Сорренто, Горький старался всучить ему деньги и настаивал так упорно, что Ходасевич в конце концов взял юо долларов. Эти деньги помогли нам прожить в Париже около двух месяцев. Сын Горького, Максим, снял Горького в последнюю минуту, когда мы садились на изво-щика. Эта комическая фотография (Горький отдает нам честь, стоя у ворот) находится в моем архиве: Горький прислал мне ее в Париж.
Но и это не беда. Посмертная хула часть трагического
в истории, она лучше, чем канонизация недостойных. Утешая страшно огорченную Н. Н., я написал ей: Иногда мне кажется, что мы унижаем память великих людей, когда защищаем их как людей от клеветы. Но и сам я иногда должен был защищать жертв истории от ярости Н. Н.
После нашей встречи летом 1987 г. в Вермонте Н. Н. прислала нам второе издание Курсива на память о встречах, на память о согласиях наших и несогласиях, на память об общей нашей любви к Одному и Тому же. В этих прописных буквах я вижу что-то нехарактерное для прежней Берберовой, но ставить точки над i не стану.
Я помню, в чем заключались наши несогласия тем летом, когда Н. Н. приехала в русскую летнюю школу в Миддлбери получать степень почетного доктора. Там царила тогда странная атмосфера. Студентка из старой эмигрантской семьи, приехавшая из Парижа, перестала ходить на мои лекции, узнав, что я еврей, и очень негодовала, что ее не предупредили заранее о еврейском засилье и что ее ввела в заблуждение моя фамилия (другой еврей, преподававший русскую литературу, был покойный Е. Г. Эткинд).
Н. Н. была окружена восторженными молодыми людьми, которые все расспрашивали ее о Ходасевиче. Я не удержался и напомнил ей наш давний разговор в Stagecoach. Теперь вы согласны, что Ходасевич был великий поэт? Она опустила глаза и ответила: Еще бы не помнить. Вы были правы. Его день пришел. Но отыгралась, когда я сказал ей, что разбираю с аспирантами ее Лирическую поэму. Прикажете вас благодарить? Благодарить должен я вас, а вот как она была связана с «Соррентинскими фотографиями»? Они написаны одновременно, моя поэма даже раньше.
С поэтами филологу не надо говорить об их стихах, это не этично, да и все равно правды не скажут.
Была эпоха возобновленных исторических дискуссий, а она не могла жить без политики, и разговор, не в первый раз, зашел у нас с ней о расстрелянном императоре. Ходынка, Цусима, девятое января, 14-й год, и все-таки никто не заслужил той смерти, которой умер он, с сыном на руках! Он заслужил! Он заслужил свою смерть! Десять таких смертей! Никогда не встречал я человека, который бы одновременно так ненавидел Романовых, презирал русскую аристократию, какой она стала к концу XIX века, и боялся русских революционеров и масонов. Масоны были ее манией, она серьезно считала, что если бы не масонская клятва союзникам, то Россию можно было бы спасти, может быть, еще и летом 1917 года.
Н. Н. прислала мне Люди и ложи (1986) с изъявлением странного чувства, что эта книга как будто вышла как раз в нужный момент!. Она заложена у меня листком с пунктами моего телефонного разговора с ней о ее книге. Главные из них: 1) Великий Восток никогда не принадлежал к принятому (accepted) масонству; 2) нравственный дух масонства, дух терпимости, был чужд этой ложе, как непонятен он и самой Берберовой; 3) основным изначальным пороком масонства была секретность, которой воспользовались те, чья специальность секреты. Политические разведки с самого начала проникли в ложи. Началось с Мастера-Месяца, кончилось полковником Аписом, сказал я ей. Какой мастер? переспросила она. Мастер-Месяц в хижине угольщиков, когда Байрона принимают в карбонарии, знаете, у Алданова? Конечно, знаю! воскликнула она и мгновенно замолкла, вспомнила, что Мастер-Месяц оказался агентом английской разведки. Это последний наш разговор, который у меня записан. Помню, что мы разговаривали по телефону опять в начале 1990-х годов, после выхода стихотворений Ходасевича в Библиотеке поэта: Н. Н. была окрылена своим успехом во Франции и в России. Казалось, что много времени еще впереди, успеем поговорить.