Фомин обмакнул перо в чернила и написал Ленину, что намеченный состав коллегии считает удачным и от себя предложил еще одну кандидатуру.
Когда вечером Фомин пришел к Маркову, тот, не скрывая своего любопытства, спросил:
Василий Васильевич, от кого телеграмма?
От Ленина.
От Ленина? удивился Марков. По какому вопросу?
Единственное, что могу тебе по секрету сообщить, это то, что у нас будет новый нарком.
Новый нарком? Кто же?
Извини, но пока еще нет постановления
Василий Васильевич! Ты только намекни, я сам догадаюсь.
Нет, эта кандидатура тебе в голову не придет Скажу лишь, очень авторитетный руководитель и пользуется всеобщим уважением
Спасибо Владимиру Ильичу! Давно мы ждем такого наркома. Теперь нам будет легче работать.
Как тебе сказать? задумчиво произнес Фомин. И легче и тяжелее. Легче, потому что во главе транспорта станет большой государственный и партийный деятель, человек очень волевой, с большим кругозором и смелой инициативой. А тяжелее, потому, что сам он огнем горит на работе, беспощаден к себе и очень требователен к другим. Значит, всем нам надо будет равняться на него и работать с еще большим напряжением сил, чем теперь
В кабинете Борисова, начальника Главного управления путей сообщения, собралось несколько руководящих «спецов», как тогда сокращенно называли специалистов. В свое время все они состояли высокопоставленными чиновниками старого министерства, имели чины тайных и статских советников и были связаны между
собой давним знакомством. Они больше других опасались, что приход Дзержинского на транспорт может отразиться на их личной судьбе.
Резче других высказывался старичок маленького роста с седой бородкой и злыми глазками, сверкавшими из-под стекол очков в золоченой оправе. Это был Чеховский, начальник Управления связи и электротехники.
Пока не поздно, подавайте в отставку, господа, говорил он. Лучше ваксой торговать на Сухаревском рынке, чем томиться за решеткой ЧК. Нам все равно житья не будет. Вот у меня, скажем, оборвет буря провода на каком-нибудь направлении или откажут изношенные телеграфные аппараты связь прекратится и пожалуйте в кутузку!
Я думаю, что вы несколько сгущаете краски, заметил начальник Управления железных дорог, хотя, с другой стороны, имеются основания и для беспокойства. Назначение Дзержинского я рассматриваю, как усиление административного нажима на специалистов.
Молчавший до сих пор Борисов медленно отпил несколько глотков из стоявшего перед ним стакана чаю и задумчиво произнес:
Лично я не настроен пессимистически. Конечно, вас пугает имя Дзержинского, но должен сказать, что у меня осталось совсем другое впечатление от разговора с ним
Как? Разве вы уже были под арестом? воскликнул Чеховский.
Я не был арестован, хотя думал, что арестован Непонятно? Могу объяснить, но это довольно длинная история.
К сожалению, она представляет для нас животрепещущий интерес, с горькой иронией заметил Чеховский. Расскажите, пожалуйста, Иван Николаевич
Вы все знаете, начал Борисов, что в старом министерстве я долго служил начальником Управления железных дорог, а затем занимал должность товарища министра. После Февральской революции, как вы помните, началась ожесточенная грызня за высокие должности. Положением железных дорог, которые уже тогда находились в тяжелейшем состоянии, по существу никто не интересовался Кругом интриги, подсиживания Противно мне стало и я подал прошение об отставке. Ее охотно приняли, а меня «сдали в архив» назначили почетным председателем Комиссии по новым дорогам. Потом в 1918 году весьма тихо и незаметно служил я в Комитете государственных сооружений. И тут черт меня попутал Впрочем, извините, не хочется дальше рассказывать
Договаривайте, Иван Николаевич. Как же вы все-таки в ЧК попали?
Дело обстояло так. Помнится, было это после покушения на Ленина. Моя жена как-то вечером приходит с Сухаревского рынка, она там меняла вещи на продукты, и взволнованно говорит: «Слышала я от одного профессора, что не сегодня, так завтра всех бывших генералов, князей, графов, крупных чиновников арестуют, а потом сортировать будут кого под расстрел, кого на каторгу А ты путейский генерал, имел чин тайного советника, был заместителем министра». Я ей возражаю, тут, говорю, что-то не так, не могут же всех под одну гребенку стричь и виновных, и невиновных А она свое твердит: «Поезжай к своей сестре в Киев. Там тебя никто не знает. Пересидишь смутное время».
Борисов замолчал.
Ну и вы уехали? спросил начальник Управления железных дорог.
Неловко признаться, но жена уговорила меня. Уехал я в Киев, жил у сестры на Жилянской улице. Чувствовал себя прескверно без дела, без хлебной карточки в такое голодное время. Подолгу не было писем от жены, волновался, очень сожалел, что уехал. Однако вернуться боялся
И правильно, подтвердил Чеховский.
Не знаю, как долго бы это тянулось, продолжал Борисов, но в один из мартовских дней 1920 года слышу кто-то звонит с парадного хода квартиры, а мы все пользовались черным ходом. Сестры дома не было. Открываю дверь и вижу, стоит комиссар в кожаной куртке. «Здравствуйте, говорит он, вы будете Борисов Иван Николаевич?». Я обомлел. «Финита ла комедиа! мелькнула мысль. Ах, будь, что будет. Надоела мне эта жалкая жизнь в бегах, нахлебником у сестры». Отвечаю твердо: «Да, это я». «Вас срочно вызывают в Москву на работу в НКПС. Прошу собрать вещи, поедем на вокзал, у меня отдельный вагон». Загорелся лучик надежды, и я спросил: «А кто меня вызывает?». «Дзержинский». И лучик сразу погас. Все ясно У комиссара, действительно, был отдельный вагон. В дороге он всячески успокаивал меня. Между прочим, вы его знаете. Это Тесля-Тесленко, теперь работает комиссаром отдела пути у нас в наркомате. В Москве он куда-то позвонил. Прислали на вокзал разбитый драндулет. И повезли меня на Лубянку. Входим к секретарю Дзержинского. Через минут двадцать приглашает. Открываю дверь в кабинет. Дзержинский встает