Все это достаточно просто, и большинство американских кинематографистов управляют аттракционом, как двухпедальной машиной с коробкой-автоматом. Только пугаемся ли мы по-прежнему, как было раньше, или нет? Это большой вопрос. Но что действительно представляет некую сложность для понимания поэтики драматического произведения, так это фабула и сюжет. В Монблане литературы, написанной по этому поводу, вы столкнетесь с абсолютно взаимоисключающими определениями фабулы и сюжета. Более того, у очень неглупого человека по имени А. П. Чехов вы встретите выражение: «Сюжет должен быть нов, а фабула может отсутствовать вообще». Никто до сих пор не знает в точности, что Чехов имел в виду. Не знаю и я. Как сюжет может существовать без фабулы? Не ясно. Ясно лишь одно: речь идет о крайне важной вещи, без постижения которой драматург будет всего лишь драмоделом, годным для всякого рода «мыла», но не для серьезной художественной работы. И здесь мы с вами подходим, так сказать, к срединному слою профессии драматурга, а может быть, заглядываем и глубже.
Я определяю фабулу и сюжет следующим образом: фабула это всего лишь состав событий, а сюжет смысловое наполнение этого состава событий. Мы живем в лучезарную эпоху культурной летаргии, когда почти никто не работает со смыслами. Все смысловое изгоняется в маргинальную область и остается только один смысл заработать как можно больше денег. Если ты в своей работе затрагиваешь некие духовные сущности, случайно или преднамеренно, то на тебя сыпется град камней, будто ты находишься в древней Иудее. Например, после картины «Юрьев день» я с Серебренниковым находился как будто в блиндаже. И все потому, что фабулу фильма о пропавшем без вести мальчике мы наполнили смыслом, чтобы о картине можно было бы сказать не только «что», но и «про что». Про что, например, Гоголь написал своего «Вия»?
О том, что не нужно вступать в контакт с иррациональными силами.
Возможно. Но это весьма примитивная мысль. На уровне фильма с Натальей Варлей и Куравлевым , где бродят ожившие скелеты.
О конфликте иррационального и рационального.
А точнее?
О том, как студент семинарии сошел с ума.
Еще есть какие-нибудь версии?
О том, что нечисть существует.
А разве это не ясно, хотя бы из нашей социальной жизни?
Сошел с ума, потому что обидел ведьму.
Странная мысль. А другие варианты? Не забывайте, что Хома Брут у нас убийца, отпевающий собственную жертву. Уже в этом есть, как вы понимаете, некоторый масштаб.
А что это за жертва? А какие у него отношения с ведьмой?
Любовные.
Абсолютно точно.
А что во время этих любовных отношений происходит с ведьмой и с окружающим миром? Как ведьма меняется?
Становится молодой.
Тоже в десятку. А что происходит в это время с окружающим
миром? А окружающий мир приобретает вдруг второе, третье, четвертое, пятое измерение. Природа спала с открытыми глазами, и Хома, когда летел вместе со старухой над ночной землей, видел как бы траву, стоящую в каком-то океане, которая проросла корнями до центра земли. Видел русалок. Я цитирую не совсем точно, но по смыслу правильно. Семинаристу Хоме Бруту в его ночном полете с ведьмой вдруг открылась красота дохристианского языческого мира. Интересно, что задолго до Фрейда и Марка Шагала с его летающими влюбленными Гоголь нашел ту же метафору физической любви. Удивительное совпадение, доказывающее, что мы имеем дело с гением. Перед нами описана интимная сцена, в результате которой старуха-ведьма омолаживается, превратившись в юную красавицу с роскошной косой.
А не обращали ли вы внимания, где стоит церковь, в которой отпевает Хома панночку? Она стоит на горе. А что это за гора? Это гора страданий, во всяком случае, для Хомы. С одной стороны, это Лысая гора, где происходит шабаш нечистой силы; с другой стороны, это Голгофа, где Хома принимает свою смерть. То, что Гоголя разодрало, разорвало, уморило и сгубило, это разрыв между христианским и языческим началом, между аскезой, которую требует христианство, и красотою языческого мира, к которому Гоголь всегда стремился. Все это изображено в этой сказочной повести, уведено в контекст, там же зашифрованы отношения Гоголя с женщиной и тот конфликт, который был в душе человека, который хотел быть аскетом, но на самом деле был язычником.
В «Вие» очень силен этот эротический момент. Вы помните рассказ псаря Микиты? Как он возился в амбаре, и вдруг вошла панночка и сказала: «А дай-ка я положу на тебя свою ножку!» и вдруг задрала подол платья, и увидел он ее полную нагую ножку, и так страсть его и обуяла, и сказал он: «Да что там ножку, да сама вся садись на меня!» Села она, и полетели, где они были неведомо, но только после этого стал сохнуть мужик, чахнуть. И вошли однажды на псарню и увидели вместо псаря горстку пепла. Сгорел казак... Пропал ни за что. Финал повести здесь особенно красноречив. Два приятеля Хомы рассуждают о том, что случилось, почему он погиб да потому что испугался. Что он, разве не знал, что каждая баба на киевском базаре ведьма? А с ними можно бороться лишь тем, что плюнуть им на самый хвост...