Тебя плохо видно, сказал он. Не резко.
Вас тоже, сказал я. Может, у вас там винтик отошел на ручке резкости?
Да нет, сказал он. Это новая система, с постоянной резкостью. Наверное, что-то с контактами. Стукни посильнее по калитке. Сильнее, не бойся.
Я влепил по калитке изо всех сил, так что рука заныла, и резкость восстановилась.
Спасибо, сказал он. Ну?
Извините, Натка Наташа Холодкова дома? спросил я. Я Рыжкин из ее школы. Помните, один раз я заходил к вам, когда она болела, и приносил ей звуковые кинозаписи пропущенных лекций?
Да, дома, сказал он. Проходи, она в своей комнате, занимается.
В калитке что-то щелкнуло, она отворилась, я пошел, калитка закрылась, и по тропинке, сначала прямо, прямо, среди высоких кустов, а потом налево и направо я дошел до коттеджа.
Я открыл дверь, в прихожей было темно, но в гостиной горела одна секция освещения; смутно, но я вспомнил дверь ее комнаты и, почему-то даже не постучавшись, вошел.
Она сидела ко мне спиной, перед зеркалом, и делала какую-то фантастическую, немыслимую прическу.
Привет, сказала она. Что, сильный дождь?
Средний, сказал я. Знаешь ли, я хотел спросить, ты кормила хомяка? Он где?
Тихо, тише, сказала она. Он спит.
Голодный?!!
Да нет же.
Свекольником кормила?
Что ты? Он умял огромную сосисищу, вот такую.
В полиэтилене была сосиска?
Да.
А ты ее почистила? Почистила? А то он подохнет, нажравшись полиэтилена.
Дурачок, сказал Натка. Станет он есть твой полиэтилен. Почистила, почистила, успокойся.
А то он
Да брось ты, сказала Натка.
Она так и сидела спиной ко мне не оборачиваясь. Жутко было смотреть на ее идиотскую прическу.
Нравится? спросила она. Да ты садись.
Не очень. Тебе лучше, как обычно.
Много ты понимаешь! Прическа, как у Дины Скарлатти. Немного напоминает ту сумасшедшую формулу Маллигана из системы Рубинчика, правда? То же сложное переплетение простейших групп.
Плевал я на формулы, сказал я.
Натка засмеялась, растрепала прическу, быстро причесалась по-человечески, вскочила, щелкнула меня по носу, схватила за руку и потащила в сад. Дождь кончился, было тихо, и только вдалеке, в центре, играла музыка.
Пойдем, сказала она. Я покажу тебе свой уголок.
За руку она обвела меня в темноте вокруг коттеджа, скоро глаза мои немного привыкли, я рассмотрел деревья, кусты, клумбы, узкую дорожку; она повела меня по этой дорожке куда-то в глубь сада, было холодно и мокро, дорожка стала еще уже, вдруг кончилась, кусты тоже, впереди была большая поляна с короткой мокрой травой, фа поляной темнело что-то похожее на лесок Натка повела меня туда.
Они сделали меня руководителем группы, вдруг выпалил я.
Какой группы? спросила Натка.
Группы «эль-три», ну, этой детали. Помнишь?
Не-а.
Ну, то, что сегодня было на Аяксе «Ц».
А-a-a.
Моя идея оказалась правильной все сошлось.
Так это здорово! сказала она. Я не прыгаю от восторга, потому что мне на это наплевать, но вообще это феноменально. Значит, ты у нас талантище. Во всяком случае, я бы стала теперь заниматься спустя рукава: они тебе такой высокий балл вкатают, что коэффициент полезности будет гораздо выше, чем у любого из нас.
Мне это неважно, сказал я.
Мы подходили по мокрой траве к густым зарослям, и тут что-то сжалось во мне и задергалось, затрепетало, как птичка, замахало
крылышками, потому что я вдруг почувствовал, какая у нее теплая рука, и мысль сказать ей и самое главное, про папу мигом вылетела у меня из головы.
Кое-как мы продрались через кусты (она так и держала мою руку в своей), и здесь уже было совсем темно: наверное, кусты сходились над головой.
Я ничего не видел, но догадался, что мы находимся как бы в комнатке без окон: стены и потолок листья, а земля пол.
Вдруг мне в глаза резко ударил свет.
Не бойся, это фонарик, сказала она.
С собой был? Что же ты его не зажгла? спросил я.
Нет, он у меня здесь лежит. Садись.
Куда? В глазах у меня плавали от яркого света белые круги, и я все еще ничего не видел. Потом рассмотрел два деревянных чурбанчика, сел на один, Натка на второй (только теперь она отпустила мою руку, и мне стало как-то пусто), и я увидел, наконец, что это, точно, небольшая, без окон, комнатка из листьев, а в середине ее деревянный ящик с крышкой.
Что за ящик? спросил я.
Она молча встала, снова взяла меня за руку, подняла с чурбанчика, выключила фонарь, и я услышал в темноте, как она откинула со скрипом крышку этого ящика.
Наклонись, сказала она шепотом.
Я наклонился и чуть не вздрогнул: она включила фонарик, и два темных лица, ее и мое (я не сразу догадался, что это мы), и желтый ровный свет фонарика над нашими головами отразились не то в близком, не то в далеком зеркале в черной раме.
Что это? прошептал я.
Она снова выключила фонарь, захлопнулась крышка ящика, мы сели, она отпустила мою руку, зажгла фонарь
Это колодец, сказала она. А глубоко, почти на дне вода. Знаешь, что такое колодец?
Читал, сказал я. Из него в старину брали воду.
Да, сказала она. В нем очень вкусная вода, потом как-нибудь я дам тебе попробовать, с водопроводной не сравнить. До нас, я даже помню, здесь были не то оранжереи, не то какое-то опытное хозяйство, наверное, здесь довольно симпатичные люди работали, может быть, какие-нибудь седые старички и старушки постоянно брали из колодца воду, ухаживали за ним иначе вода никогда не была бы такой свежей я знаю, читала А потом, когда оранжереи снесли, а территорию отдали Высшей Лиге и стали строить эти коттеджи, строители сюда и не сунулись кусты и кусты. И папа с мамой ничего не знают, я им не говорю.