Если, сказал Рафа, что-то с машиной, то ужасно смешно, что вначале выдается сплошной плюс-эффект, ведь все же показания неверны, все!
«Чего они тогда радуются? подумал я. Лучше бы домой меня отпустили, хомяк сидит некормленый». И тут же снова вспомнил про Натку.
А почему нужно ломать именно семнадцатую молекулу? спросил у меня Юра. Чует мое сердце, что здесь и зарыта собака. Ярусность-то до четырех меняется, но не во второй зоне.
Во второй, сказал я. Да и вообще, если взять другую, не семнадцатую, машина бы с самого начала выдавала минус-эффект. Конечно, я не считал, но мне так кажется, и я
Уверен?
Абсолютно. Но можно проверить.
Я взял мел и сделал расчет прямо у них на глазах.
Да, сказал Зинченко. Все верно и гениально просто.
Рафа и Лысый согласились, и еще что непонятно, почему же потом все меняется, и вряд ли дело в «Аргусе-М», тогда бы он все выдавал неверно, с самого начала.
Цветы! вдруг заорал я так, что все вздрогнули. Цветы! Кто их туда поставил? И я бросился к «Аргусу-М» и подлез под него (он был высокий, на изящных ножках); за ним на окне стояли в банке с водой цветы. Рядом со мной оказался вдруг Юра, и я услышал голос Рафы:
Это Юрины фантазии. Привез с Земли. А в чем дело?
Бог ты мой, сказал я, снова вылезая вместе с Юрой и с цветами из-под «Аргуса». Вынесите их ненадолго отсюда!
Не дам, сказал Юра.
Рафа глядел на меня, вытаращив глаза.
Да ненадолго, сказал я Юре. Ты не беспокойся.
Юра вышел, вернулся без цветов, и, пока я сидел и хохотал как ненормальный, все смотрели на меня так, будто меня укусила собака или я сам сейчас всех перекусаю. Потом я успокоился и сказал:
Запустите программу снова.
Юра трясущимися руками вложил данные группы и мои данные и включил «Аргус». Все собрались возле окошечка итогов и стали внимательно следить за каждой новой строчкой выкладок.
Вот тут, зашептал Рафа. Вот тут-то все и ломалось.
А сейчас? спросил я, когда появилась новая строчка.
Ой, сказал Рафа, крепко сжав мой локоть. Ой!
Юра (я быстро поглядел на него) стоял бледный. Зинченко спокойный, вообще без всякого выражения на лице.
Ну, а сейчас? спросил я, когда появилась новая строчка.
Рафа крякнул и шлепнул меня по попе я покраснел.
Рафа, сказал Зинченко. Аккуратней.
Ох ты, щенок! сказал Рафа, обнимая меня (а я старался вырваться; красный я был ужас). Ух ты, наше золотце!
А сейчас снова верно? спросил я. Совпадает?
Мальчик ты прелесть, сказал Рафа. Где ты раньше-то был?
И дальше, до самого конца все шло как по маслу.
Уф-ф-ф! сказал Рафа. Слушай, Рыжкин, а что это было? А?!
Да так, сказал я. Я вдруг почувствовал, что жутко устал. Ерунда, в общем-то. Цветы Живая природа. Биология все-таки. Вот они и оказывают
А-а-а! заорал Рафа, покатываясь со смеху. Ой, держите меня!.. Биологическое влияние. «Аргус» хоть и «М», а все же «Аргус», ничего не поделаешь, параметры биополя машины меняются
Теперь уже ржали все, после успокоились, Зинченко вытер слезы и сказал:
Мы тут решили до твоего прихода, что если ошибка будет найдена, то на время окончания работ по «эль-три» ты станешь руководителем группы из шестнадцати человек. Шестнадцать взрослых мужчин в твоем подчинении! Только не зазнавайся, хотя случай этот в практике редчайший. А со школой мы договоримся. Рафа, вы с Землей связались, как они там?
Они прибудут сорок восьмым рейсом через две минуты.
А специалиста по пластмассам заполучили?
Да, двоих.
Правильно, что двоих. А то возни с перестройкой этой двухъярусной будет выше головы. Кстати, они должны быть полноправными членами группы Рыжкина, закажите им перед возвращением на землю постоянные пропуска.
Будет сделано.
Ну молодец.
Вскоре послышались голоса за дверью, в дверь постучали. «Да-да», сказал Зинченко, и вошли четверо мужчин.
Это наш герой, ребята, сказал Зинченко. А почему герой, вы сейчас узнаете, сюрприз, мы вам специально ничего не передали на Землю.
Я молча каждому пожал руку, еще не понимая по-настоящему, в какую сумасшедшую жизнь я внезапно попал.
А пластмассовики где? спросил Зинченко.
Идут за нами.
Дверь снова открылась, вошел какой-то сутулый дядька, а за ним а за ним мой папа.
Странно, но я ни о чем не думал, только о хомяке, что он, видно, сидит голодный у чужих людей; ни о Натке не думал (хотя вполне мог подумать хомяк-то остался у нее, где же еще?), ни, даже, о папе только о своем голодном хомяке.
Иногда я почему-то с внезапной дрожью вспоминал, что все сидящие в корабле люди, все, кроме Зинченко, мои подчиненные (мои подчиненные!!!), но тут же забывал об этом.
Все сидели тихо, замотались, разговор внутри группы «эль-три» был жутко длинный, в основном он крутился вокруг пластмассы Дейча-Лядова, как ее, заразу, перестраивать, потому что, сказал Рафа (а Зинченко, соглашаясь, кивнул), полдела сделано: сам-то вид «эль-три» изображен, а размеры и кривые сосчитаны нашим миленьким, маленьким, симпатичненьким, скромненьким, в бесконечной степени архидубльнаигениальнейшим,
родным, любимым и уважаемым всеми школой, городком, Высшей Лигой, страной, планетой и особенно! семьёй, чудненьким нашим младшим Рыжкиным гениально верно. (Кто его, между прочим, просил вспоминать про семью не знаю, мог бы и сам вполне сообразить что к чему.)