Приходится, сказал
я. А как еще?
Все правильно, говорит. А то вам дай волю, так вы с головой в банку с мороженым залезете я знаю. Здесь один сынишка моих знакомых с «Факела» спер у них детскую чековую книжку так целую неделю потом вместо занятий тайком в кино сидел не вылезая, лопал за обе щеки мороженое и сладости, вы же меры не знаете! а потом слег от переутомления и ангины.
Ну да! сказал я. А вы знаете?! Я даже обозлился на него. Но Палыч вдруг похлопал меня по плечу и сказал заведомую чушь мне даже весело стало:
А ты, говорит, потолкуй с Лигой. Пусть они тебе справку выдадут, или какой-нибудь там значок, или жетончик, что ты уже вполне взрослый, раз у них работаешь, и можешь без всяких талонов, как мясо или фрукты, без всяких там разрешений по детским чековым книжкам брать сколько душе угодно конфет, бакинского курабье или пломбиру.
Да ну вас, Палыч, я даже рассмеялся. Скажете тоже!
Ладно, говорит. Пойдем, проводи меня немного. Чем-то ты мне, Рыжкин, все же нравишься. Разрешение-то на мороженое у тебя с собой есть?
Нет, сказал я. Мама только на обед дала.
Ну, пойдем, говорит. Возьму тебе мороженого.
Я обрадовался, честное слово, как маленький, и пошел его провожать.
Он взял себе хрустящий вафельный шарик с пломбиром, а мне целых два, и мы минут пять еще трепались о всякой всячине.
Зарплата-то тебе полагается? спросил он. Чтобы сделать какую-нибудь шикарную покупку?
Не знаю, сказал я. Вероятно. Разговор был я слышал.
И что решил купить с получки? Думал уже об этом?
Да нет, говорю. Может, часть денег отложу на новый роллер, или спиннинг куплю голландский со скрытой катушкой.
Про мать подумал? говорит.
Н Ну маме большой филадельфийский торт, сказал я. Может, еще к букинистам заскочу куплю какой-нибудь редкий старинный экземпляр романа братьев Стругацких
Мечты! сказал Палыч. Ты смотри, Лига вполне может решить выдавать зарплату не тебе, а отцу или матери. Я, бы лично на их месте так и поступил.
Ладно, Палыч, сказал я. Пока, я помчался на «Пластик» работать пора.
Он мне подмигнул, и мы попрощались.
Я бежал в лабораторию, доедая второй хрустящий вафельный шарик с пломбиром, и думал, что вот все верно: права-то детские.
Но это были, так сказать, веселые мысли одно баловство.
Конечно же, он сказал, я сразу это понял, когда вернулся домой. В их комнате света не было, мама сидела на кухне одна.
Промок, милый? спросила она как-то особенно ласково и очень грустно. Пирожки с картошкой еще теплые.
Ерунда, сказал я. Дождь кончился.
Кушать будешь?
Нет, неохота, я замотался, пойду спать.
Ну, ложись. Даже свекольника не хочешь?
Нет!
Ну, спокойной ночи. Папа уже спит. Он очень устал сегодня. Утром не ищи пирожки с картошкой, я заверну вам вместе.
Я кивнул, тут же мы неожиданно посмотрели друг другу прямо в глаза, и оба отвернулись. Я быстро принял душ и ушел к себе в комнату.
Я разделся не зажигая света, лег и вдруг понял, что мне не хочется, не хочется, не хочется думать об этой истории с папой, и о Натке думать не хочется, буду думать о чем-нибудь другом, приятном, решил я, но о чем именно я так и не сумел придумать, мне все не нравилось, все, и я уснул, совершенно сбитый с толку. Помню только, что снова мелькнула мысль завтра на работу.
Дни покатились однообразные и совершенно одинаковые. С третьей и девятой молекулами мы справились быстро, а семнадцатая совершенно не хотела ломаться, и подтянуть ярусность до четырех не удавалось никак.
Дома все было вроде бы нормально, как и раньше, но я-то знал, чувствовал, что это не так. По вечерам я старался не сидеть дома, просто болтался по городку и по тихим улочкам на окраине, и все думал, как же мне быть я совершенно не собирался жить дальше так, как жил эти дни, но что именно мне делать нет, этого я не знал. Все путалось у меня в голове, я даже догадался, что вообще очень смутно себе представляю, почему так плохо то, что случилось; гуляя, я заставлял себя рассуждать вслух, последовательно и внятно (никогда раньше со мною этого не было), и именно таким вот дурацким образом я дорассуждался до того, что самое-то плохое, оказывается, было вовсе не в том, что я, мальчишка, стал папиным начальником, а совершенно
в другом; мне трудно было объяснить словами, в чем именно, но я чувствовал, что я прав, и скоро в этом убедился
И еще я все время думал может, я ненормальный? Другой бы человек на моем месте был бы счастлив от такого успеха, даже нос бы задрал повыше, а уж если бы его отец попал к нему в подчиненные тем более: сколько бы шуток было, веселья!..
Иногда мне страшно хотелось пойти к Натке и все рассказать ей, но я не мог, нет, не мог я к ней пойти, я ее любил, вот в чем дело, а она меня ни капельки, я был в этом почти абсолютно уверен.
Через несколько дней уехала мама улетела в космос, на самую большую и далекую от Земли нашу «промежутку» Каспий-1. Там работала врачом ее сестра Галя, и мама повезла ей шерстяную кофту, помидоры, несколько свеклин, любимые Галины конфеты с ликером «Орбита» и кое-какую специальную литературу. Мама, мне так показалось, улетала на Каспий-1 вся какая-то перевернутая нервничала, что ли? Я подумал даже, что там, на Каспии, она первым делом расскажет Гале, что произошло на Земле и тут же позвонит домой и будет весело спрашивать, ну, как, мол, вы там, а Галя будет сидеть рядом с ней и напряженно слушать мои или папины веселые отчеты.