Вот тебе заразительная сила соловьиной песни без слов! шепнул Марк-Июний Скарамуцции.
Занавес взвился, и представление началось. Роскошный декорации, изображавшие живописный швейцарский ландшафт, характерные костюмы актеров-поселян и, особенно, звучный хор их не преминули пленить вначале взор и слух помпейца, не привыкшего к такой богатой обстановке. Но он все ждал Лютеции-Тетрацини, которой еще не было на сцене.
Скоро ли она, наконец, выйдет? спросил он Баланцони.
Кто? Твоя Лютеция? Потерпи немножко: она появится только во втором действии.
Во втором!
С этого момента пьеса уже мало его занимал, и он не мог подавить зевоты.
Ага! зеваешь? обрадовался Скарамуцци.
Да вонь, оглянись хоть кругом: занимает ли кого-нибудь эта ваша драма?
В самом деле, можно было подумать, что присутствовавшая многочисленная публика стеклась сюда не ради оперы, а для свидания с знакомыми, людей посмотреть и себя показать.
Когда со сцены доносился бьющий в ухо мотив, всякий, правда, начинал опять мурлыкать его про себя; но самое действие было, казалось, всем так известно, что в редкой ложе кто-нибудь глядел на сцену. Сидевшие у барьера разряженные дамы, обмахиваясь веерами, весело болтали с стоявшими позади их кавалерами или же биноклем водили по ярусам и партеру.
В этом ты, пожалуй, отчасти прав, сказал Баланцони. Но самый театр, согласись, не чета вашим древним театрам?
Как тебе сказать? Этих мелких золотых украшений по борту у нас, точно, не было; не было и этого яркого электрического освещения, от которого в глазах рябит. Зато с перил свешивались пестрые сиракузские ковры; колонны и столбы были увиты, связаны между собою цветочными гирляндами; ложи патрициев и всадников так и пестрели шелком, пурпуром и золотом; но что всего важнее, над головой у нас
не было потолка, а светилось ясное, чистое небо; дышалось легко, да и глазам не было больно. Сколько человек помещается у вас здесь?
Тысячи две.
Только-то? А в нашем амфитеатре умещалось их двадцать тысяч! И ведь яблоку негде было упасть, никто глаз не смел оторвать от арены
Особливо, неправда ли, когда травили кого-нибудь дикими зверями? саркастически заметил Баланцони.
Да кого же мы травили? только каких-то евреев да христиан.
Только? это бесподобно!
Хотя большинство публики, как сказано, не глядело на сцену и только мимоходом ловило долетавшие оттуда гармонические звуки, но оживленный разговор наших трех знакомцев, с минуты на минуту становившийся слышнее, обратил, наконец, общее внимание. Все бинокли со всех ярусов направились на одну точку в партере на помпейца.
Тот, однако, этого уже не видел: он весь был поглощен происходившими на сцене. Лазурное небо над вершинами гор заволокло там вдруг мрачными тучами, завыл ветер, блеснула молния, загрохотал гром; волны на озере заходили выше и грознее. Никогда не видал такого искусного воспроизведения величественного явления природы, Марк-Июний был очарован. В то же время и самое действие на сцене, под стать природе, оживилось. Вбежал человек с окровавленным топором и бросился в ноги рыбакам, умоляя переправить его на тот берег: он убил своего обидчика, бургфогта, и погоня за ним по пятам. Рыбаки наотрез отказываются: озеро слишком бурно. И вправду: волны все выше, молния так и сверкает, гром гремит, не умолкая. Тут является Телль и, узнав, в чем дело, с решимостью прыгает в лодку: «С Богом же! я попытаюсь». Едва только он отчалил, как и стража, преследующая убийцу, уже тут как тут. Но лодка, то ныряя в глубину, то взлетая на гребнях волн, уносит его все далее.
Марк-Июний забыл, казалось, что перед ним спектакль, а не действительность. Вскочив на ноги, он громко захлопал и еще громче крикнул Теллю:
Не унывай, друг! Греби хорошенько!
Баланцони с усмешкой оглянулся на окружающих, забил также в ладоши и заорал под тон помпейцу:
Греби, греби хорошенько!
Невнимание к актерам охотно прощается; невнимание к публике ни под каким видом. Весь театр сверху донизу зажужжал, загудел, как пчелиный улей. Послышались явственно негодующие голоса:
Это уже ни на что похоже! Чего смотрит полиция?
Профессору не без труда удалось на этот раз еще угомонить своего забывшегося ученика.
Так прошел первый акт; после небольшого антракта, начался второй. Когда тут из-за кулис показалась столь долго ожидаемая помпейцем певица, игравшая роль Матильды, он в первую минуту был разочарован: ни фигурой, ни лицом она не походила на его покойную невесту. Но вот прозвучал её голос, и сердце в нем опять дрогнуло. Когда же началась сцена её с Арнольдом, и она затянула свою известную арию, Марк-Июний, вне себя, крикнул на весь громадный театр:
Лютеция! о, Лютеция!
Такой перерыв зрителем бравурной арии любимой певицы был чем-то совершенно неслыханным. Кругом раздались уже сотни голосов:
Вон, вон! да где же полиция?
Теперь и полиция, в лице дежурного офицера, предстала пред нарушителем общественного порядка. Скарамуцциа, не выжидая, пока их силой выведут, схватил Марка-Июния под руку и поспешил с ним к выходу.
Вот тебе, Марк-Июний, тоже травля, говорил следовавший за ними Баланцони. Теперь ты отчасти понимаешь, что испытывали христиане-мученики, когда их травили в вашем цирке?