И Марк-Июний покорился. Однако, с ним произошла видимая перемена. Вначале такой отзывчивый, разговорчивый, шутливый, он стал теперь рассеян, молчалив и грустен.
Что с тобою, сын мой? решился наконец допытаться Скарамуцциа. Здоров ли ты?
Совершенно. С чего ты взял?
Да ты как-будто нос опустил. Недостает тебе чего? Скажи. Кажется, наш век представляет житейских удобств гораздо более, чем твой век.
М-да как-то не совсем убежденно согласился Марк-Июний. Для вас, нынешних людей, не существует уже ни пространства, ни времени: быстрее голубя перелетаете вы моря и земли; выше орла возноситесь вы к небесам; за тридевять земель вы можете в один миг переслать весточку вашим друзьям и даже переговаривать друг с другом; всякий предмет вы можете тотчас отпечатлеть на бумаге, всякий звук задержать на лету; в искусственные стекла, вы видите и мельчайшую тварь, о которой мы, древние, даже понятия не имели, и бесконечно-отдаленные надзвездные миры; не выходя из дому, вы безошибочно определяете погоду на дворе: тепло ли там или холодно, будет ли завтра дождь или солнце; наконец, что всего дороже, познания мудрецов всех веков и народов сделались у вас общим достоянием, потому что могут быть приобретены за небольшие деньги в любой книжной лавке, тогда как мы, бедные, всякую книгу должны были собственноручно переписывать или покупать на вес золота
То-то же! подхватил Так ты, стало быть, не можешь, кажется, жаловаться на судьбу, что дожил до наших времён?
Марк-Июний подавил вздох.
О чем же ты вздыхаешь?
Ты не рассердишься на меня, дорогой учитель?
Говори, не стесняйся.
Вот, видишь ли. Если бы человеческое счастие заключалось единственно в том, чтобы пользоваться «плодами» вашей цивилизации, то я, разумеется, почитал бы себя счастливейшим из смертных. Но, кроме материальной пищи житейских удобств, кроме духовной пищи наук, живому человеку нужна и пища душевная самая жизнь, живые люди. А их-то я, можно сказать, до сих пор не видел.
А я, а Антонио мой, значит, по-твоему не люди?
Ты не столько человек, как столп науки; Антонио же раб, не человек. Нет, покажи мне настоящих людей
Эх, молодость, молодость! Что тебе в других людях? Повторяю, тебе: не стоят они внимания
Как не стоят? Они и родились-то, и выросли все в вашем идеальном, цивилизованном веке. Стало быть, по твоим же словам, все они довольны своей судьбой, все поголовно счастливы. Это должна быть такая Аркадия
Скарамуцциа насупился и нетерпеливо перебил говорящего:
Да, Аркадия, нечего сказать! Все, как волки, рады сожрать друг друга.
За что? Почему?
Потому что современный человек самая ненасытная тварь. Чем более у него есть, тем более ему надо. Цивилизация его избаловала. Прибавь к этому человеческую дурь
Дурь? Но теперь, я думал, все так умны
Да, уж можно сказать! Наука неуклонно идет вперед, а человечество ни с места: по-прежнему на одного умника 99 дурней.
Не слишком ли ты уже взыскателен, учитель? Ты меришь всех по своей мерке. Не всем же быть учеными, как ты! Как бы то ни было, еще раз прошу тебя: покажи мне их! Ты спрашивал меня: что со мною? здоров ли я? Да, я здоров, но задыхаюсь. Воздуху, воздуху дай мне! Пусти меня на волю!
«А что, в самом деле? сказал себе Скарамуцциа. Герметически закупорить его от людей я не могу, да и не смею. Баланцони прав! А что он столкнется с другими, не беда: чем скорее познает он пошлость людскую, тем скорее вернется к науке».
Изволь, друг мой, промолвил он вслух: с теории перейдем на практику: я буду твоим ментором и повезу тебя по разным фабрикам и заводам. Дело только за платьем. Я предложил бы тебе один из моих европейских костюмов; но ты, вероятно, не захочешь явиться всенародно таким «скоморохом»?
Ай, нет! избавь, пожалуйста.
Так потерпи, пока портной сошьет тебе тунику и тогу.
Не знаю, право, учитель, когда я рассчитаюсь с тобой: ты столько расходуешься на меня
Рассчитываться нам нечего: ты самим собою уже оплачиваешь мне все мои невеликие издержки.
Марк-Июний крепко пожал руку щедрого хозяина. Нет, я не останусь у тебя в долгу.
Глава седьмая. Жизнь
Усадив молодого человека перед зеркалом и накинув ему на плечи пудермантель, парикмахер засуетился вокруг него.
Помпеец не без подозрительности следил за движениями парикмахера, который стал взбивать кисточкою в мыльнице мыло. Древним римлянам наше пенистое мыло не было еще известно, и лицо, для облегчения бритья, они смазывали себе смоляным маслом (dropax). Но на нет и суда нет. Когда Марку-Июнию намылили щеки и подбородок, он поморщился, но смолчал. Благополучно совершив над ним операцию братья, парикмахер подстриг ему волосы, прижег их в колечки, напомадил; потом ловко сорвал с него пудермантель и выразительным жестом показал, что все в исправности.
И только-то? спросил удивленный помпеец, оборачиваясь к профессору.
Чего же тебе еще? отозвался тот не менее удивленно.
Как чего? А подровнять кожу пемзой, подвести брови, закруглить и окрасить ногти
Ну, уж не взыщи: у нас этого не полагается.
Марк-Июний пожал плечами: цивилизация, видно, не во всем пошла вперед, а кое в чем и поотстала.