Слезай, попросил я после очередного взрыва молнии, на миг озарившего палату. Опасно.
А мне уже всё равно! весело ответил Витя, перекрикивая мощный раскат грома. С детства по больницам, с детства на лекарствах. Хоть бы все скорей кончилось.
Не трогай его, сказал Максимов. Парень замечательно держится. И его девушка тоже.
Эдуард подсел на край моей койки, покосился на постанывающего рядом спящего великана. Вдруг спросил:
О чём сейчас пишешь?
О лимоновобананном Сингапуре, зло сказал я. Было жалко Витю.
Невыносимо от бессилия хоть както помочь.
Почему о Сингапуре? Ты туда ездил?
Я ничего не ответил. Максимов посиделпосидел и отошёл. Поплёлся к своему ложу. Потом и Витя тяжело спрыгнул с подоконника. Дождь так и не начался. К ночи духота в палате усилилась. Тишина нарушалась стонами новых больных. Того, что положили рядом с Максимовым усатого дядьку стало выворачивать наизнанку. Максимов сбегал за санитаркой. Та появилась с ведром, шваброй и тряпками. Включила свет, матерясь, стала убирать рвоту на полу, на кровати. Переодела ничего не соображающего дядьку в чистую больничную рубаху.
С вами тоже так было, сказал мне Витя. Даже хуже. Ещё и врачи колдовали.
Наконец, санитарка ушла, погасив свет.
Гроза замирала. Отдалённые раскаты грома едва достигали слуха. И тут сквозь наплывающую дремоту я различил в темноте, как силится сесть мой новый сосед. Черным силуэтом он приподнимался, беззвучно рушился, снова пытался встать.
Нельзя вставать, тихо сказал я. Вам сейчас нельзя вставать.
Тот на минуту притих. Потом с новым упорством принялся за своё. В конце концов сел. Даже сидя, он выглядел Гулливером.
Передохнул и, опираясь руками о постель, стал поворачиваться, опускать ножищи в мою сторону.
Ложитесь, повторил я. Нельзя вставать.
Хохлы! неожиданно заявил гигант. Хохлы пекут коржи.
Какие ещё хохлы? поинтересовался я.
И тут с дальней кровати, где лежал усач, донеслось:
Барыбинские коты следят изза палисадника.
Максимов и Витя спали Гигант все сильнее кренился в мою сторону, грозя всем телом рухнуть мне на ноги.
Хохлы, яростно бормотал он. Пекут, понимаешь, коржи под кроватью.
Барыбинские коты издали вторил усач.
Гигант накренился и обрушился поперёк моих ног. Я чуть не взвыл от боли. В панике нашарил у стены сигнальный шнур, задёргал.
Вбежала медсестра. Потом кинулась за дежурным врачом.
Они с трудом подняли слабо сопротивляющегося соседа, уложили, эластичными бинтами привязали его руки и ноги к кровати. Затем, пока врач делала ему укол, медсестра сбегала за какимито металлическими решётчатыми стойками, которые они ловко водрузили по бокам его кровати. Пленённый великан, засыпая, всетаки пытался втолковать им чтото о хохлах. Но они перекинулись к постели усатого.
Я долго не мог уснуть.
Гдето в Тбилиси, в больничной палате так же, наверное, лежал Алёша. Неподвижный. Если Немировский всетаки не перевёл денег. С другой стороны, зачем миллионеру мараться изза пяти тысяч долларов? Вспомнились, как давнымдавно сидел с Алёшей возле развалин древнеримских бань в апацхе сарае с бамбуковыми стенками. Он наливал из глиняного кувшина изабеллу в липкие стаканы и над нами вились осы. Пахло дымком костра, над которым шипела баранина и варилась в котле мамалыга.
А вечером вокруг спящего дома Алёши и Тамрико летали в темноте светлячки, издали слышался рокот реки Техури.
Володя, донёсся голос Максимова, спишь?
Последние дни он всё время искал повода поговорить.
Насколько Эдуард лично виновен в том, что произошло с нашей страной, я не знал. Но снова беседовать с ним об этом было противно. Я не мог забыть самодовольного выражения его лица, когда много лет назад видел по телевизору репортажи сперва из Верховного совета, потом Первой думы.
Я притворился, что сплю.
Утром шёл врачебный обход, когда я увидел в раскрытой двери Марину. Обычно она так рано не приезжала. И сумки с провизией в её руках не было.
Что с Никой? спросил я, в то время, как врач выслушивала фонендоскопом моё сердце.
Все хорошо, почемуто сияя, ответила Марина.
Доктор, как сердце? Последние дни совсем не болит. Я его не чувствую.
И, слава Богу. Пожалуй, всё стабилизировалось.
Тогда, пожалуйста, выпишите меня.
Вы не пролежали положенных трёх недель.
Ну и что? Лекарства можно принимать и дома.
Нет. Не имею права, она перешла к кровати моего соседа. К этому времени медсестра с санитаркой сняли решётчатые стойки, освободили Гулливера от
пут.
Хохлы! сказал я ему, вставая с кровати. Хохлы пекут коржи
Он ничего не понял, ничего не помнил Слабо улыбался.
Я подошёл к Марине, потянулся было поцеловаться и тут за её спиной в коридоре увидел двух человек. Мужчину и женщину. Мужчина стоял на костылях. Неестественно прямой. Женщина держала в руках корзину, прикрытую шалью.
Алёша! Тамрико! сказал я. И заплакал.
Как мне удалось добиться от врача освобождения под расписку, как мы с Мариной, Алёшей и Тамрико долго ждали в холле у телевизора необходимое медицинское заключение с рекомендациями, как я выручал из хранения свою городскую одежду, торопливо переодевался уже совсем другая история, другая жизнь.