Он сам, Арагон, парижанин до мозга костей, носитель славных традиций этого города, где он родился, где он живёт. Так говорят его друзья. Но это вынуждены признавать и его враги.
Как раз в те дни, о которых идёт речь, в одной из реакционных газет была помещена статья, направленная против Арагона. Её автор, бывший когда-то командиром одного из отрядов движения Сопротивления, начинал с рассказа о том, как он ждал на тайную базу самолёт, который должен был доставить ему оружие. И позывными, на которые должен был прийти самолёт, было стихотворение Арагона. Когда самолёт приняли, оружие и боеприпасы были розданы партизанам, эти люди в большинстве своём рабочие, крестьяне, батраки не сразу разошлись. Они попросили, чтобы им прочли стихи поэта, чьи строки в этот день послужили боевым паролем. И автор статьи писал, как он сам читал стихи Арагона, и грубые парни, за месяцы борьбы привыкшие смотреть смерти в глаза, стояли окаменев, и в глазах их были слёзы.
Рассказав всё это, автор статьи перешёл в атаку на поэта, браня его самыми неизысканными словами. И конечно же, против воли его, этого автора, получилось, что первая часть статьи звучала правдиво, убедительно, а вторая выглядела как злобная, легко разоблачаемая клевета.
Но если стихи Арагона в трагические для Франции годы войны и Сопротивления вдохновляли французов на борьбу за честь и свободу своей родины, сам он в те трагические годы черпал силы в великолепном сопротивлении французского народа. Он рассказал и о том, что значит для него, французского коммуниста, патриота, поэта, пример советского народа, в победу которого он верил, как верил в победу сил мира над силами войны.
«Я вспоминаю, говорил Арагон, выступая в Москве в Колонном зале, я вспоминаю, как в горах Франции я слушал по радио звон часов на Красной площади и шум московских улиц, доносившийся как будто через открытое окно, и как я тогда думал: И мы тоже, ничего не прибавляя к этим трём словам, которые сулили всё самое хорошее, великое, благородное и чистое для моей родины».
И в ту ночь в Париже он, этот прекрасный художник, заставляющий людей всего мира своими произведениями, поэтической силою своих книг любить Францию и французский народ, тоже верил в победу сил мира и прогресса. Он смеялся, острил и неиссякаемо рассказывал о Париже. Рассказывая, прихлёбывал вино, нюхал лежащую на столе розу и с аппетитом ел излюбленное блюдо парижских грузчиков луковый суп. Да, в этой беседе он отдыхал для отражения новых атак, которые, как он знал, обрушатся на него завтра с выходом утренних газет. Это был Арагон, Арагон-поэт, Арагон-трибун, Арагон-борец, Арагон-коммунист, наш друг.
Б. Полевой
БАЗЕЛЬСКИЕ КОЛОКОЛА
Перевод Эльзы Триоле
ЭЛЬЗЕ ТРИОЛЕ, без которой я замолк бы навсегда
Романом «Базельские колокола», вышедшим в 1934 году, открывается цикл романов, который автор назвал «Реальный мир». В этот цикл входят, кроме «Базельских колоколов», «Фешенебельные кварталы», «Пассажиры на империале», «Орельен» и «Коммунисты». О своём намерении создать цикл современных романов (связанных между собою едиными героями), а также о названии цикла Арагон сообщил лишь при выходе в свет второго романа «Фешенебельные кварталы».
Часть I. ДИАНА
I
Когда Гюи назвал господина Романэ папой, никто даже не улыбнулся. Было это под вечер, за круглым расписным столиком,
у клумбы с настурциями. На столике заезжий, говорят датский (как дог на вилле), художник изобразил рыбака, играющего в бабки с поводырём медведя. Художник не заплатил по счёту, так и на том спасибо. А между тем все долго смеялись, когда младенец клетчатых дам назвал папой хозяина гостиницы, который похож на поводыря, только с усами, да и глаза совсем другие. Надо сказать, что разговор вообще не клеился. На курорте не так просто разобраться, кто да что, особенно в мужчинах: на пляже они как-то менее вульгарны, чем когда их потом встречаешь в городе.
Конечно, если бы была возможность платить по семь или восемь франков в день за номер в отеле «Парк», то не приходилось бы выслушивать какую-нибудь разговорчивую госпожу Лурд, которая несомненно что-то не договаривает относительно того, чем она торгует в Эльбёфе. Кстати, Диана отказывалась верить этим сплетням. Но как бы то ни было, приходилось выбирать: или жить в «Парке» одной с Гюи, но как же тогда объяснить это господину Романэ? Или жить «На ваннах» с отцом и матерью, тем более что Роберт, который отбывает воинскую повинность в гусарском полку, голубчик, должен скоро приехать на побывку; не может же она бросить брата, ему необходимо морское купанье, при его постоянных фурункулах.
Твой отец и я не можем платить больше трёх франков с человека. О более дорогом пансионе нам нечего и мечтать. Госпожа де Неттанкур вздыхала, и Диана уже знала, что будет дальше: сожаления о том времени, которого она, Диана, не застала, когда отец и мать её жили помещиками в Турэни, в именье Неттанкуров, и у каждого окна цвели гортензии, и для его преосвященства всегда была готова комната, и до чего же твой отец был шикарен в охотничьем костюме! «Куда бы мы ни приходили, все на нас оборачивались». Госпожа де Неттанкур особенно настаивала на том, что их принимали за брата и сестру, оба высокие, с одинаковым цветом волос. Между тем Диана помнила, что цвет волос матери и цвет бороды отца стали похожи только с течением времени, за последние годы. Когда же эта милая женщина начинала говорить о ростовщиках, её уж и совсем нельзя было остановить. «Хорошо, три франка, сказала Диана, плюс три моих, итого шесть». Таким образом, сняли комнаты в отеле «На ваннах».