Казаков, как это часто бывает, старается шуткой смягчить огорчение Крутеня.
Вот если бы смастерили такой аэроплан, чтобы на нем можно было установить, скажем, нашу гаубицу да орудийный расчет к ней приставить тогда бы германцам несдобровать. Скомандовал батарейцам и бац! от "альбатроса" осталось только мокрое пятно.
Эх ты, бывший артиллерист, добродушно отвечает на это Евграф, прозябать бы тебе на батарее, а не соваться в небо Возможно, в недалеком будущем появятся и большие аэропланы с пушками на борту.
Фантазия, поручик. Такого быть не может.
Ошибаешься, Аркадий. Слышал ли ты о тяжелых машинах "Илья Муромец" и "Святогор"? Там можно и скорострельную пушку установить. Конструктор "Святогора" Слесарев даже "пушечную палубу" выкроил на носу фюзеляжа. Фантазия?
Ладно, твоя взяла. Но тебе ведь нужен легкий самолет.
Наступила весна. Мартовское солнце плавит снег, с полей веет дурманящим теплом, запахом оттаявшей земли.
25 марта приходит приказ о переименовании отделения специального назначения во 2-й армейский авиационный отряд.
Однажды Казаков решил зайти домой к Крутеню, поговорить по душам благо погода нелетная. Приблизившись к окну, он увидел, что за столом сидит Евграф Николаевич и разглядывает на листе плотной бумаги силуэты самолетов. Они то устремлялись вверх, то делали петли, то пикировали. Отложив лист, Крутень о чем-то задумался. Потом достал из стопки бумаги другой лист, на котором нарисована голова улыбающейся девушки с косами, добавил кое-какие штрихи к портрету, отстранил его, затем начал приближать к глазам.
"У него есть возлюбленная, подумал Казаков. Это ее портрет. Но никому ни слова о личной жизни, о своих симпатиях и антипатиях! Скрытен. Выглядит одиноким в кругу товарищей по оружию. А ведь не высокомерен, не чванлив. На аэродроме, в воздухе он всей душой с нами, его боевыми друзьями. А в остальное время замкнут, держится обособленно. Своеобразный характер".
Казаков так и не решился войти в избу к Крутеню, повернулся и в раздумье ушел.
А вскоре произошло событие, несколько поколебавшее, казалось бы, устойчивое положение Евграфа Крутеня.
Как-то вечером к нему в комнату буквально ворвался офицер в помятой армейской шинели. Чуть прихрамывая, он приблизился к Евграфу и, едва сдерживаясь от смеха, отчеканил:
Штабс-капитан Кононов явился без вашего приказания собственной персоной. Узнаешь?
Николай? удивился Крутень. Вот так сюрприз! Здравствуй, бравый артиллерист! Откуда, какими судьбами?
Они крепко обнялись.
Оба искренне были рады встрече.
Рассказывай, Коля, попросил Евграф Николаевич. Вижу, ты уже в больших чинах штабс-капитан. Воевал?
Был в деле, немецкая пуля малость продырявила ногу. Слава Богу, кость не задела, рассказывает Кононов, дымя папиросой. В госпитале лежал недалеко от этих мест. Думаю: дай загляну к бывшему артиллеристу, а ныне военному летчику. Мы ведь с тобой дружили, Евграф. Помнишь нашу мирную жизнь под Киевом?
Еще бы. Весело было служить под началом полковника Бельковича стрельбы, джигитовка на конях, рубка лозы на скаку. Где теперь наш дивизион?
Сейчас расскажу. Кононов гасит папироску и задумывается. Как только началась война, нас сразу двинули на фронт. Дивизион придали первой льготной Кубанской казачьей дивизии. Уже одиннадцатого августа перешли границу Австро-Венгерской империи. Здесь приняли боевое крещение. Садили по австриякам из орудий, а лихие казаки здорово поработали шашками. Дальше бои, бои. Шли вперед, смяли оборону противника. Вступили в Станислав, бились у Стрыя. Потом вошли в Карпаты, взяли Вышковский перевал у села Сенечев. Конечно, не без потерь. Но шли лихо. Было всякое: через Днестр переправлялись под огнем неприятеля. Да, Белькович пошел на повышение, дали бригаду. Командиром у нас теперь полковник Колодей Федор Александрович. Помнишь его?
Как же, помню! Зажег ты во мне, ретивое, Николай. Впору снова подаваться в артиллерию. Буду проситься обратно в наш второй конно-горный дивизион. Хочу по-настоящему воевать. А здесь что? Летаем иной раз попусту, с немецкими летчиками схватиться не удается. Аэропланов мало, да и те часто ломаются. А мне надо сражаться, наступать. Нет, уйду, уйду, отсюда.
Как же так, поручик? удивляется гость. Ведь ты рвался в авиацию, поссорился из-за этого с начальством. А нынче на попятную?
Не в тыл буду проситься, а в самое пекло, возражает Евграф. Там больше принесу пользы Отечеству. Кто я? До сих пор поручик второго конно-горного артдивизиона.
Смотри, Евграф Николаевич, тебе виднее.
Еще долго длился разговор друзей. Провожая штабс-капитана Кононова, Крутень сказал:
Может, скоро встретимся. Передай мой низкий поклон всем знакомым.
И он действительно пишет рапорт о переводе в свою артиллерийскую часть. Об этом доносят августейшему заведующему авиацией и воздухоплаванием. В тот же день на имя Крутеня приходит телеграмма:
"Отпустить вас из отряда считаю невозможным. Александр".
Человеку присущи слабости, минутные заблуждения. Пройдет несколько дней, и Евграф Николаевич осознает, что чуть не совершил непоправимую ошибку. Ведь он поклялся идти по пути, указанному Нестеровым, отдать все, что может, отечественной авиации. Ему станет стыдно за свои сомнения, а боевой пыл летчика найдет выход в воздушных схватках с врагом.