Рядом с летчиком вырастает фигура солдата, охраняющего "вуазен".
Дозвольте, ваше благородие, покурить, говорит солдат
простуженным голосом. Всю ночь не куримши, аж на душе муторно, у самолета-то не покуришь.
Кури, отвечает офицер. Слышишь канонаду?
А как же. Фронт в гости зовет. Все повернет посвоему: кого в руку шибанет, кого в голову, кому ноги оторвет, а кого и сразу в сыру-землю уложит.
Трусишь?
Да ведь как сказать? Боюсь за своих детишек малых, что дома остались, их у меня трое.
Ничего не поделаешь, брат, Крутень внимательно смотрит на бородатого человека, сосредоточенно сворачивающего "козью ножку". Лезет враг на нашу землю, надо защищать ее.
Это мы понимаем, ваше благородие. За веру, царя и отечество готовы живот свой положить. Сколько солдат поляжет не приведи Господь. А для чего? Неужто миром нельзя?
Война, брат, есть война. Без смертей не бывает.
Ваша летчицкая доля похлеще нашей, солдатской, раздумчиво произносит солдат, затягиваясь махорочным дымом. На высоте да под обстрелом немецких пушек, поди, несладко будет. Смертушка косит и вас, молодых, с крылышками. Вот так-то
Ну хватит, борода, обрывает разговорившего рядового Евграф Николаевич. До фронта еще не добрались, а ты уже панихиду поешь.
Виноват, ваше благородие. Это так, думушки-думы. А сам я второй раз туда в пекло.
Осмотрев самолет и убедившись, что все в порядке, Крутень поднимается в вагон. Но из головы не выходит этот мимолетный разговор с солдатом. Вот простой человек из народа, крестьянин, а задумывается. Что-то не договаривает бородатый рядовой. Но что? Он не из тех, кто в Петрограде кричит на весь город, что шапками закидаем немчуру, а сам увиливает от мобилизации. Он трезво смотрит на происходящее. Но Крутень знает, что такие простые люди, повинуясь долгу, на фронте будут бесстрашно идти в атаку под пулеметным огнем, лихо действовать штыком и прикладом. Быть может, они не умеют ясно высказать свои чувства и мысли, но знают, что защищают от врага не только свою семью, свою деревню, но и всю землю русскую.
А трубы войны уже поют где-то рядом. Фронт все ближе и ближе. В журнале боевых действий 21-го армейского авиационного отдела появляется запись: "27 октября 1914 года прибыл в Гродно второй аэроплан системы "вуазен" с военным летчиком поручиком Крутенем".
На аэродроме его встречает штабс-капитан Петр Грезо, поздравляет с прибытием, крепко пожимает руку.
Вы очень нужны, поручик, говорит он. По приказу начальства мною сформировано отделение особого назначения. Но пока что в нашем распоряжении только один аппарат. Ваш второй. Теперь работать будет веселее. Многого еще не хватает. Надеюсь, в скором времени поправим свои дела
В отличие от других офицеров, Грезо похож на этакого штатского интеллигента, только одетого в армейскую шинель. Во взгляде доброта, участливость, к тому же голос тихий, речь плавная, с некоторым грассированием. Но, как потом убедится Крутень, штабс-капитан смел, хорошо пилотирует самолет, умеет держать подчиненных в руках.
Что делают ныне летуны? спрашивает Евграф Николаевич.
Как можем, ведем разведку, бомбим скопления противника. Много времени отнимает ремонт самолетов. Плохо с запасными частями. А вы пороху еще не нюхали?
Пока что не приходилось. По заданию начальства занимался "вуазенами" на заводе Лебедева. Думаю, наверстаю упущенное.
Штабс-капитан, прищурив глаза, как бы изучает прибывшего офицера. Невысокая атлетическая фигура. Спокойное, сосредоточенное, совсем еще молодое лицо, серые глаза. Фуражка на крупной голове по бокам обмята, сидит чуть-чуть набекрень. Видимо, в нем юность еще не уступила место мужской зрелости.
Сколько вам лет, поручик? Не удивляйтесь вопросу, вы так молодо выглядите.
Не так-то я молод, как вам кажется, слегка усмехается Крутень. Мне двадцать три года.
К ним подходит среднего роста, плотный, в хорошо подогнанной шинели офицер. Он улыбается, темные усы на круглом лице ползут вверх.
Это поручик Аркадий Казаков, рекомендует Грезо, а это прибытий к нам летчик
Крутень? Константиновец?! удивляется Казаков.
Да, константиновец.
Вот так встреча! Здравствуй, однокашник. А я тебя запомнил, хотя окончил Константиновское артиллерийское училище на год раньше. Помню, был такой разудалый юнкер, себя в обиду не давал. Графом звали. Верно?
Почти что так. Значит, и ты сбежал из артиллерии?
Сбежал, Евграф. Авиация, она ведь, как сильная любовь, приворожит, не отстанет.
Верно.
Потом, на квартире у Казакова, они вспомнили начальника училища генерал-лейтенанта Похвиснева, командиров батарей Промтова и Бутыркина,
офицеров бригад Шелковникова, Яковенко-Маринича, Гепишту, преподавателей, некоторых юнкеров.
На гауптвахте не приходилось сидеть? спрашивает Аркадий.
Не довелось, смеется Крутень.
А я сидел за неподчинение классному обер-фейерверкеру Войшину-Мурдасу-Жилинскому. Вот фамилия!
Зверь был не человек. Ну после производства в офицеры мы ему насолили
Долго течет дружеская беседа. Крутень как-то сразу проникается симпатией к Аркадию. Казаков воюет уже с августа 1914 года, совершил немало боевых вылетов, награжден.