Они поднялись на вершину холма и подошли к высокому круглому могильному столбику, испещренному пятнами сырости и наполовину скрытому вьющимся кустарником.
Марджори Ли, прочитала она. Тысяча восемьсот сорок четыре тысяча восемьсот семьдесят три. Подумать только! Умерла в двадцать девять лет. Милая Марджори Ли. Ты ее представляешь себе, Гарри?
Да, Салли Кэррол.
Ее рука скользнула в его ладонь.
Мне кажется, она была брюнетка, вплетала в волосы ленту и носила пышные юбки небесно-голубого или темно-розового цвета.
Да.
Какая она была душенька, Гарри! Так и видишь, как она стоит на террасе с колоннами, встречая гостей. Наверное, многие мужчины надеялись после войны найти с ней свое счастье. Только был ли такой счастливец?
Он склонился ближе, всматриваясь в надпись на камне.
Про мужа ничего нет.
Разумеется, так гораздо лучше. Просто «Марджори Ли» и эти красноречивые цифры.
Она приникла к нему, и у него перехватило в горле, когда ее золотые волосы коснулись его щеки.
Правда, ты видишь ее как живую, Гарри?
Вижу, мягко согласился он. Я вижу ее твоими чудесными глазами. Ты прекрасна сейчас, и, значит, она тоже была такая.
Притихшие, они стояли совсем
рядом, и он чувствовал, как слегка вздрагивают ее плечи. Набегал порывистый ветерок, трепал мягкие поля ее шляпы.
Пойдем туда.
Она указала на противоположный склон холма с широкой луговиной, где на зеленом ковре побатальонно, в затылок выстроились бесконечные ряды серовато-белых крестов.
Это конфедераты, пояснила Салли Кэррол.
Они шли и читали надписи там были только имена и годы жизни, а иногда вообще ничего нельзя было разобрать.
Последний ряд вон тот самый грустный, там на каждом кресте только год смерти и надпись: «Неизвестный».
Она взглянула на него полными слез глазами.
Не могу тебе объяснить, какое это все настоящее для меня.
Мне очень нравится, что ты так относишься к этому.
При чем здесь я? Это все они, вся эта старина, которую я пыталась сохранить в себе живой. Они были люди как люди, самые обыкновенные, если о них написали «неизвестный»; но они отдали свои жизни за самое прекрасное на свете за обреченный Юг. Понимаешь, голос ее дрожал, и в глазах стояли слезы, люди не могут жить без мечты, вот и я росла с нашей, здешней мечтой. Это было очень легко ведь то, что умерло, уже никогда не разочарует нас. Я просто тянулась быть похожей на них; все это уходит, глохнет, как розы в запущенном саду, только и осталось, что проблески рыцарства у некоторых наших мальчиков, истории, которые мне рассказывал сосед-конфедерат, и десяток стариков негров. Ах, Гарри, в этом что-то было, было! Я никогда не сумею объяснить тебе этого, но это так.
Я все понимаю, снова заверил он ее.
Салли Кэррол улыбнулась и вытерла слезы кончиком платка, торчавшего из его нагрудного кармашка.
Милый, ты не расстроился? Мне здесь хорошо, даже если я плачу, у меня словно прибавляется сил.
Держась за руки, они медленно побрели прочь. Выбрав траву помягче, она потянула его вниз, и они уселись рядышком, прислонясь к развалинам низкой ограды.
Скорее бы эти три старушки исчезли, посетовал он. Я хочу тебя поцеловать, Салли Кэррол.
И я.
Они едва дождались, когда три согбенные фигуры скроются из виду, и она поцеловала его, и поцелуй длился вечность, поглотившую горе ее и радость и небо над головой.
Потом они медленно возвращались, по углам сумерки уже затевали с последним светом ленивую партию в шашки.
Ты приедешь к середине января, говорил он, и пробудешь у нас хотя бы месяц. Не пожалеешь. В это время у нас зимний карнавал, и если ты никогда не видела настоящего снега, то буквально попадешь в сказку. Коньки, лыжи, сани, салазки и всякие факельные шествия на снегоступах. Карнавала не было уже несколько лет, так что в этот раз будет что-нибудь потрясающее.
А я не буду мерзнуть, Гарри? спросила она.
Конечно, нет. Нос у тебя, может, и замерзнет, но чтобы зуб на зуб не попадал это нет. Мороз у нас крепкий, сухой.
Я, наверное, тепличное растение. Мне никогда не нравился холод.
С минуту оба шли молча.
Салли Кэррол, спросил он, медленно выговаривая слова, что ты скажешь насчет марта?
Скажу, что я тебя люблю.
Значит, в марте?
В марте, Гарри.
Она поднялась в шесть, неловко натянула остывшую одежду и, покачиваясь на нетвердом полу, направилась в ресторан выпить чашку кофе. В тамбуры надуло снега, пол покрылся скользкой наледью. Мороз удивительная вещь, он проникал всюду. При выдохе с губ отлетало облачко пара, и она немного подышала просто так, из интереса. В ресторане она через окно разглядывала белые холмы и долины, одинокие сосны, держащие в зеленых лапах холодное снежное яство. Порою мимо пролетала одинокая ферма, невзрачная, промерзшая, затерянная в белесой пустыне; и каждый раз у нее по телу пробегали мурашки от сострадания к людям, до весны замурованным в своих углах.
Пробираясь из ресторана в свой вагон, она ощутила внезапный прилив сил и решила, что это, верно, и есть тот бодрящий воздух, о котором говорил Гарри. Вот он какой, Север, и теперь это тоже ее родина.