На этом месте странный текст обрывался.
Только повертев в руках обрывок, Алексей Петрович разглядел, что перед ним отрывок из либретто, выпущенного русской кинофирмой Дранкова для рекламы своей любовной чепухи у кинопрокатчиков.
Тьфу!
Муравьев отложил с некоторой брезгливостью рассказ о трагедии Тани, обманутой жестоким проходимцем Инсаровым, и продолжил осмотр бумаг арестованного.
Письмо к господину Галецкому от президента международного союза иллюзионистов Вилли Гольдстона;
афишка о гастролях клишника, «короля цепей» Гарри Гудини в Москве в 1903 году, с дарственной надписью;
общероссийский журнал «Вестник трезвости»;
а вот:
«УДОСТОВЕРЕНИЕ ОДЕССКОЙ ПОЛИЦИИ.
Дано сие петербургскому артисту Галецкому Юрию Николаевичу, православного вероисповедания, в том,
вы подозреваетесь в шпионаже, а эти ловкие фокусы не помешают пустить вас в расход
Ого! выпучил на него глаза арестованный и вдруг захохотал громко и нагло.
Потрудитесь вести себя пристойно. И погасите папироску, вскипел Муравьев.
Я еще мог сносить оскорбления от ваших скотов, но не от офицера. Потрудитесь сменить тон, штабс-капитан! Я хороший приятель с Антоном Ивановичем и буду жаловаться.
Имя Деникина подействовало на Муравьева отрезвляюще: Галецкий оказался не только ловким субъектом, но еще и опасным человеком.
Пятенко, оставьте нас вдвоем.
Когда унтер-офицер вышел, штабс-капитан сказал почти миролюбиво:
Давайте оставим эмоции для гимназисток и объяснимся. Я получил о вас компрометирующие сведения. Не скрою сведения непроверенные, может быть, пустейшие, но, согласитесь, идет война. И обязан был по службе принять меры.
Галецкий пустил струйку дыма и сказал в ответ:
Я знаю, в чем дело. Меня оклеветал Бузонни.
Умберто?!
Ах вот почему Муравьеву показалось, что анонимное письмо написано словно не русским.
Вы разве знакомы? удивился Галецкий.
В общем да но зачем ему?
Из черной зависти. Мы, артисты, завистливый народ Вчера между нами произошла резкая сцена. Он осмелился впрочем, это все пустое. Его донос это месть пошляка и посредственности.
Муравьев промолчал: версии Галецкого нельзя было отказать в известной логике. Головная боль ввинчивалась в виски словно шуруп; Алексей Петрович был подвержен приступам внезапной мигрени.
Надеюсь, я свободен?
Минуту, господин Галецкий, одну минуту. Я верю вам безусловно и приношу извинения за грубость подчиненных. Но отпустить пока не могу. Сейчас мы доставим этого подлеца Бузонни в штаб. Вы при мне объяснитесь, и я вас тут же отпускаю.
Но я и так потерял из-за вас уже три часа! У меня свои планы, штабс-капитан
Галецкий принялся яростно тыкать искуренной папироской в пепельницу. Его исковерканный, стоптанный сапожком окурок среди аккуратных недокуренных папирос хозяина бросился Муравьеву в глаза. Ему захотелось влепить пощечину в лицо этого развязного штатского субъекта.
Пятенко, заорал Муравьев в дверь, сдайте господина Галецкого начальнику караула!
Сейчас чувство власти было особенно приятной ношей: если бы Муравьев захотел, Пятенко истоптал бы этого господинчика сапогами.
Как вы смеете! взорвался Галецкий.
Отведите самую лучшую комнату, не обращая внимания на его гнев, бросил штабс-капитан, в сортир выводить по первому требованию.
А ну, грубо ткнул Пятенко в грудь Галецкого револьвером, а Острик в коридоре опять вскинул винтовочку.
Галецкий внезапно стих. Посмотрел в глаза Муравьева злым холодным взглядом, усмехнулся и спокойно вышел из кабинета.
Когда Пятенко вернулся, Муравьев дал команду в два счета доставить к нему мерзавца Бузонни из гостиницы «Отдых Меркурия». Кстати, он и сам проживал там же, в 24 нумере, на втором этаже. Точнее, приезжал спать на ночь, а утром возвращался на весь день в штаб.
Оставшись наедине с приступом головной боли, Муравьев понял, что инцидент с Галецким явно вывел его из формы и что к ночному допросу арестанта из бильярдной комнаты он не готов.
Стрелки часов подползали к полуночи.
С улицы донесся дружный топот сапог, Алексей Петрович, пытаясь рассеяться, подошел к окну, отогнул край камлотовой шторы: из-за угла на площадь выходила короткая колонна юнкеров по пять человек в шеренге. Впереди с ярким электрическим фонариком шел старший офицер. Юнкера шли из городской бани в казармы. Колонна шла молча, быстрым шагом.
«Пушечное мясо», раздраженно подумал штабс-капитан.
Над крышами Энска, над Царской площадью, уходя к горизонту, нависала вязкая ночь. На мрачном бархатном пологе светилась леденцовая луна. Серп на верхушке татарской мечети был похож на кривой птичий коготь. Все излучало тайну и враждебность. Стоя у окна своего кабинета на первом этаже, Алексей Петрович, поеживаясь, почти явственно ощущал, как далеко с севера поддувало стальным сквознячком рейдов противника. Где-то там, в бесконечной черной утробе пространства, неведомым варварским созвездием горела Москва, оттуда тянуло холодком тревоги, там играло красным полотнищем зарево вселенского пожара Голова штабс-капитана на миг закружилась, словно Алексей Петрович опять смотрел в черную полынью, как в то морозное утро 17 декабря 1916 года, когда он с Петровского моста глядел на Малую Невку, на лед, на прорубь, на снег, истоптанный сотнями сапог, на мушиное кишение толпы вокруг полыньи,