Он повторил эту фразу несколько раз в течение вечера, и Борис Данелия, самый романтический спецкор «Крокодила», вдруг повернулся ко мне и сказал:
Ты все слышал? Он же дает нам понять, что его ушли!
Увы, у меня нет никаких доказательств для такого вывода, но незадолго до своего ухода Мануил Григорьевич дал мне, случайно оказавшемуся у него в кабинете, прочесть письмо, адресованное печальной памяти Медунову.
Я не знаю, почему он вдруг протянул мне письмо. Может, это было молчаливое уведомление: если что, знай А может, естественное желание сатирика, чтобы творчество его было оценено коллегой-профессионалом, кто знает!
Это было не просто письмо, а фельетон высшего крокодильского порядка. В ответе Медунову на его протест по поводу выступления журнала о краснодарской вотчине Мануил Григорьевич с таким сарказмом, с таким непередаваемым презрением и убийственной логикой доказывал убогость и ничтожество этого любимца Леонида Ильича, что мне стало тревожно за автора.
Поняв это, Мануил Григорьевич слегка пожал плечами:
А что делать, надо же кому-нибудь
Где это письмо? В каких архивах, в каких папках осело? Я верю, настанет день, и в собрании сочинений Мануила Григорьевича Семенова, а он достоин такого собрания, письмо это все же займет свое место в разделе «Переписка с недругами»
Фотография на память. Слева направо: Крокодил, Мануил Семенов, Валентин Катаев, Марк Виленский и автор этой книжки. Дружеские улыбки начала семидесятых
«ВИЛЫ»
После долгого отсутствия в редакцию заглянул Валентин Катаев.
Он прошел по кабинетам, знакомясь с «племенем младым и незнакомым», потом страстно и долго рассказывал о старом «Крокодиле», о том, как возникли «Двенадцать стульев», о белоснежных манжетах Михаила Булгакова, и весь день, приостановив производственный процесс, редакция, оцепенев, слушала маэстро. Потом кое-что из того, что он рассказал, появилось в повести «Алмазный мой венец», но рассказы в редакции были острей и соленей.
Он подписал мне свою книжку, переспросив фамилию.
А кем вы здесь служите?
Заведую отделом культуры.
Тогда у меня к вам убедительная просьба: пришлите мне письмо.
Какое?
Любое. Я хочу написать «Вилы».
Я обомлел: живой классик, корифей «Крокодила» и «Вилы»! «Вилы» это крохотная заметка по письму, такими заметками пробавляются начинающие.
Из вагона что-то украли, там часто крадут. Я вижу, как это можно сделать, объяснял мне Валентин Петрович. Понимаете, вижу. Удивительно доходчивый жанр, но трудный, трудный, и тут надо проявить находчивость. Да необязательно про железную дорогу, любое письмо.
Потом была «фотография на память», которую сделал Марк Виленский случайно оказавшимся в портфеле аппаратом, шумные проводы со взаимными пожеланиями о новых встречах.
И в суете и грохоте крокодильских буден забылось пожелание Валентина Петровича, пожелание, которое я по неопытности своей и легкомыслию принял за необязательный светский разговор с крокодильской направленностью, за некое подобие кокетства мэтра перед миллимЭтром.
Я не нашел для него письма, и постепенно встреча эта переместилась на полки воспоминаний.
А через несколько лет в кабинете моем раздался звонок:
Здравствуйте. У вас редкая фамилия, и поэтому я легко вычислил вас по списку редколлегии. Так как насчет письма?
Я вновь обомлел и уж не помню, что говорил, как оправдывался, да и оправдался ли.
Ладно-ладно, я знаю вашу занятость. Вы все же пришлите при случае.
Увы, увы, увы. Случая больше не представилось
НЕСОСТОЯВШИЙСЯ ДЕБЮТ
Сейчас, когда минуло с той поры двадцать лет, я часто думаю: а могло ли вообще быть такое? Вы открываете дверь своей квартиры, а на пороге сам Владимир Высоцкий, да еще с гитарой, той самой, знаменитой. Молодой, вдохновенный, он изучающе, чуть настороженно смотрит на вас, протягивает руку:
Володя.
И вот он сидит рядом с вами, и вы (не он, а вы, вы!) рассказываете ему что-то занятное, а он, тихий и задумчивый, внемлет и даже смеется.
Теперь кажется: это привиделось, а это было
Так случилось, что у меня и жены возникли творческие контакты с Одесской киностудией, на которой снимался Владимир Высоцкий, и когда главный редактор Юрий Бараневич узнал, что в нашем доме культ Высоцкого и все домашние бредят его песнями, он сказал:
Мы придем к вам в гости.
Володя и тогда, тридцатидвухлетний, был давно знаменит. Помнится, на Командорах, на самом краю земли, я слышал, как день и ночь гоняли аборигены ленты с его записями, и на Чукотке обжигающие ветры тундры доносили его «Скалолазку».
Итак, Бараневич сдержал свое слово, Высоцкий у нас в гостях, и, пока готовится стол, я занимаю его рассказами о сексуальной революции в Швеции, откуда только что вернулся. Все это было тогда для нас в новинку, все изумляло, возмущало, забавляло, а когда Володя услышал, как какие-то рабочие украдкой измерили рулеткой зады стилизованных красавиц на одном из полотен выставки «СЕКСПО-70», он захохотал заливисто и искренне.
Режиссер Юнгвальд-Хилькевич, который пришел вместе с Володей (они подружились во время съемок «Опасных гастролей»), находился, для смеха, в образе жуткого гангстера и то и дело проигрывал сцены «ограбления» квартиры: хищной рукой тянулся к шкатулке с бижутерией. вываливая на ладонь стекляшки, на что Володя то и дело деликатно говорил ему.