Всего за 270 руб. Купить полную версию
Сюжет жития святой Урсулы всем памятен по циклу Карпаччо не буду пересказывать.
Вот избиение девственниц гуннами. Мешанина, кишение тел во всех возможных и невозможных ракурсах (жертвы падают, злодеи разят) такое под силу разве что Тинторетто. Не мог молодой (автору было около тридцати) художник написать такое в середине XIV века. А вот поди ж ты написал. И, как всегда у да Модены, каждый изверг и каждая жертва строго индивидуальны. Вот этот лысый ответит за то, что сейчас перерезает горло вот этой блондинке. Не вообще какой-то из одиннадцати тысяч, а именно этой. Никакой коллективной ответственности, только личная вина.
Вот Урсула прощается с матушкой. Мы видим удивительное (само по себе это не удивительно, но здесь в первый раз, а все, что впервые, продолжает оставаться удивительным, хотя само явление давно стало банальным): белокурая дочь (рослая, полноватая девица такого, я бы сказал, немецкого телосложения) похожа на пожилую интеллигентную мать ровно в той мере, в какой похожие на своих родителей дети бывают на них похожи.
Наконец про член.
Сцена крещения принца. (Без крещения жениха-язычника Урсула была не согласна.)
Несчастный юноша, почти подросток, стоит на коленях в шестигранной лохани. Безмускульное, несформированное тело, золотые кудри падают на плечи. Между ног свисает бледная сосиска, ничуть не похожая на конвенционально пристойные колбочки, аккуратно приделанные к телам античных героев.
(К слову сказать: много ли вы помните изображений наготы в работах XIV века?)
Этот непристойный жалкий отросток центр картины. Это первое, что замечает зритель, потому что на нем сходятся все силовые линии, все диагонали композиции. Бессильная безжалостная нагота подчеркнута тем, что все вокруг, включая поддерживающих принца в купели придворных, по-средневековому плотно одеты. Более того, именно на бедного мальчика, точнее, на его хозяйство смотрят другие персонажи сцены. Вот две служанки, держащие
полотенца: одна глумливо лыбится, а другая, мало того что лыбится, так еще и пальцем показывает Перед ними какой-то странный тип (может быть, шут?). Он весь изогнулся, закрыл голову плащом, а из-под плаща тянет руку с указующим (опять-таки на это) перстом. А у самого гульфик, а в гульфике, судя по оттопыренности, дай бог всякому.
Бедный принц. Вот он стоит на соседней картине, такой золотокудрый, такой нарядный, в окружении друзей, а на перчатке сидит кречет. А теперь в сцене крещения он без штанов выставлен на всеобщее обозрение. И это безволосое женственное тело, и этот жалкий член. Подросток, стесняющийся своей наготы, зачем-то закрывший руками не пах, а грудь. Представьте себе школьника, с которого при девочках стащили штаны и выставили на всеобщее посмешище. Убийственный натурализм Томмазо да Модены: вот она жертва, которую готов принести бедный принц во имя любви к далекой принцессе. А народ-то вокруг в покатухе. Ишь до чего довело нашего прынца желание пустить свою сосиску в дело, так ведь, поди, еще и не справится, нос не дорос.
Я не пишу о других фресках да Модены, которыми полон город Тревизо. Вот на коленях перед святой Урсулой стоят заказчик и заказчица. Заказчик в черном берете самого что ни на есть современного покроя, но лицо несколько стерлось, зато заказчица, долгоносая тетка средних лет, написана так, что если бы я ее встретил в толпе, то немедленно бы узнал. Вот святые, наводящие на мысль о XVI, но никак не о XIV веке. Да нет, пожалуй, что и у Тициана с Тинторетто есть своя мера условности, а здесь, в упоении от открытия реальности, художник не дает этой реальности ни малейшего спуска.
Почему Джотто ди Бондоне наше всё, а Томмазо да Модена курьезный свидетель изобретения очков? Может быть, потому, что все (все до одной!) его работы находятся в городе Тревизо? Это что-то вреде Калуги. От Москвы (как от Венеции) в двух шагах, но кто же поедет в Калугу? Впрочем, и это объяснение не работает. Если бы кто-то сумел вовремя объяснить, как прекра-сен, как революционен Томмазо да Модена, все бы рванули в Тревизо (от Венеции Тревизо ближе, чем Падуя, двадцать минут на электричке), как сейчас, если есть хоть один лишний денек, едут в Падую, чтобы увидеть Скровеньи.
Я ничего не имею против Джотто. Он молодец, он открыл законы живописи, композицию и перспективу. Но Томмазо да Модена открыл нечто более важное и трудное реальность. Грубо говоря, он изобрел те очки, через которые можно бестрепетно смотреть на всё, даже на член подростка, который вот уже шесть с половиной веков стынет и покрывается гусиной кожей, поливаемый водичкой в сцене крещения, как до сих пор стынут его сверстники на медосмотрах в военкомате.
Спросите меня
Во сколько на рыбном рынке Венеции можно купить вкусные рыбные обрезки? Во сколько один раз в день открывает для посетителей свои двери армянский монастырь?
Где лучший Тициан? Почему не надо покупать муранское стекло на Мурано?
Огромный запас бесполезных знаний. Тот, кто приедет в Венецию на три туристических дня, не будет варить варенье. Тот, кто приедет в Венецию, как я, на два месяца, сам во всем разберется. Составит собственный список чудес и умений.