Всего за 270 руб. Купить полную версию
Хорошо, что большая часть Тициана в Венеции сгорела. Если бы его было столько
же, сколько Тинторетто, я бы сошел с ума.
Природа в некоторых отношениях неутомима, во всяком случае, на детях художников она отдыхать не собирается, в лучшем случае на правнуках. До Венеции я об этом как-то не задумывался, механически числя художнические династии чем-то типичным для германских земель с их бюргерской домовитостью Брейгели, Гольбейны, Кранахи.
Между тем все венецианское искусство сплошь работы братьев, сыновей, внуков, внучатых племянников. Были сыновья, превзошедшие отцов, например братья Беллини. Или их соперник Алевиз Виварини, сын прекрасного Антонио и племянник не менее прекрасного Бартоломео. Кроме личного дарования, у младших было еще одно преимущество эпоха. Эпоха была на подъеме.
Могли быть и не сыновья, а внучатые племянники, например Марко Вечеллио и Пальма Младший, первый Тициана, второй Пальмы, соответственно Старшего. Марко, конечно, не дотягивает до своего «прадяди» (а кто до него дотягивает?), но картины для Дворца дожей создавал наравне с Тинторетто. Про Пальму Младшего какие-то дураки написали в Википедии, что он «при значительно развитой технике не отличался большим талантом». Интересно, как они, эти дураки, отличают у художников, тем более у художников XVI века, технику от таланта? Отличить можно только гениальность. Во всяком случае, мне
Пальма Младший нравиться больше, чем гламурный Пальма Старший, опошливший колористические открытия Беллини.
Семейственность (родство и свойство) продолжала процветать в венецианской живописи вплоть до самого ее конца, то есть до начала XIX века. Кстати, и в скульптуре было то же самое: например, превосходный Туллио Ломбардо сын замечательного Пьетро. Так сказать, Туллий Петрович.
Устроено это все, как я понял, было примерно так.
Почтительный сын, проходив до седых волос в подмастерьях и помощниках у папаши-долгожителя, наконец, после смерти последнего, обретал самостоятельность и в последние двадцать-тридцать лет жизни (а это для художника, как правило, время расцвета) начинал создавать свое, и часто совсем иное. Например, замечательный портретист Доменико Тинторетто копался в душах своих моделей с цинизмом профессионального психоаналитика, до чего его отец, мысливший десятками и сотнями квадратных метров холста, просто не снисходил. Все-таки Якопо Тинторетто интересовали в основном не люди, а цвет и композиция.
Эти годы свободы доставались художнику-сыну потому, что гениальный художник-отец хоть и жил неслыханно долго, но, по обычаю христианского Запада, женился поздно, а детей заводил еще позже.
Самый яркий пример такого рода Тьеполо Младший, Джандоменико Тьеполо. О его существовании я узнал только в Венеции, и теперь в моем личном пантеоне стало на одного великого художника больше. Раньше я как-то простодушно запоминал художников либо по имени (Тициан), либо по фамилии (тот же Тьеполо), а о том, что этого недостаточно, не догадывался. Художника Тьеполо Старшего (он, оказывается, Джамбатиста) я, положим, знал, но без всякого энтузиазма: «Муций Сцевола» и прочие здоровенные и очень театральные картины в Эрмитаже. Наверное, это хорошая живопись, так как в Эрмитаже вообще плохого не держат, однако в ней для меня не было ничего личного. Но тут, в Венеции, вдруг выяснилось, что, во-первых, картины это не главное, а главное плафоны: фрески или холсты на потолках дворцов и церквей. Во дворце Ка Редзонико Тьеполо Старший расписал несколько плафонов. Это не просто хорошо, это после великой живописи XVI века и перенапрягшейся от желания ее догнать живописи XVII века гуманно. Как, например, гуманен стакан хорошего белого вина по сравнению с ядерным взрывом.
Кстати, в пояснении к одному из плафонов в Ка Редзонико, на котором кто-то в полете так заступил ногой за раму, что иллюзия летания по комнате становится совершенно полной, сказано, что эти очередные квадратные метры превосходной живописи Тьеполо Старший написал за десять дней. Конечно, с помощью сына. Тут мне впервые что-то стало понятней с этими гектарами живописи, покрывающими Венецию. Как бы то ни было, в середине XVIII века Тьеполо был самым крупным или, во всяком случае, самым знаменитым венецианским и, видимо, европейским художником. Замечательный слов нет.
Так же как и его предшественники Пелегрини (старше на поколение) и Пьяцетта (старше на полпоколения). Я их выучил здесь, в Венеции, осознав, что венецианское рококо это не игривая пошлость, а скорее импрессионизм, с той только разницей, что пейзаж не парижский, а небесный, и не под, а над серенькими облаками прогуливаются ангелицы, прелестные, как парижанки. Впрочем,
Каналетто с братьями Гварди (их тоже оказалось двое) совсем импрессионисты. Все логично. Венецианская живопись после Тициана, Тинторетто, Бассано необходимым образом породила импрессионизм в силу естественной логики развития и, будучи неспособна перейти в начале XIX века к кубизму или, например, супрематизму, померла естественной смертью из-за исчерпанности творческих задач и методов.