Всего за 270 руб. Купить полную версию
Спасибо, профессор!
В ответ на мое предложение не стесняться наклонилась над мешком, втянула воздух и еще раз сказала нараспев:
Шимиджи!
Было видно, что она совсем потеряла голову.
Шимиджи это вёшенка. Аяка моя японская студентка. В парке острова Сан Серволо я собрал полный мешок моховиков и вёшенок.
У Бурано скорее маленького города, чем большой деревни, есть широкая главная улица, которая впадает в большую площадь. На площади собор, памятник местному уроженцу композитору Галуппи и Музей кружев. На главной улице, через дом то ресторан, то магазин кружев. Ресторанные столики вынесены на улицу и, несмотря на серый денек, яблоку негде упасть. Толпы туристов слоняются от еды к магазинам и обратно, но строго до угла площади. На самой площади, где все главное на острове Бурано, ни души.
Музей подрывает местную торговлю на корню. После него на продающиеся в магазинах кружева, даже дорогие, смотреть не хочется.
На площади у собора праздник. На большом листе бумаги фломастером криво написано, что можно за совсем небольшие деньги отведать местное угощение: жареную мелкую рыбку или жареных кальмаров с полентой. Можно еще взять стаканчик отличного местного белого. Повара и продавцы коренастые старики, то ли старые моряки, то ли просто выпивохи. Старики готовят вкусно и приветливо улыбаются немногочисленным покупателям.
На соседнем острове Мацорба сады и виноградники. Виноградник похож на старинную рукопись: ряд открывается кустом алых роз, как строка раскрашенной киноварью буквицей.
На каждой треноге, отмечающей фарватер, сидит чайка. Я видел нечто подобное в 1982 году в Астраханской области. Поезд шел по пустыне, и вдоль железной дороги на каждом телеграфном столбе сидел орел. Сравнение не игра ума и не риторический прием, а инструмент припоминания.
В Италии евреи неотличимы от окружающего населения.
Сперва я написал: «В Италии евреи обладают преимуществом: они неотличимы от окружающего населения». Потом подумал: «В чем преимущество? Да и преимущество ли это?» Окончательный вариант см. выше.
Двадцать лет тому назад я оказался в Итальянской синагоге в Иерусалиме. Больше всего меня поразили лица прихожан. До этого я встречал такие только на картинах кватрочентистов, например Пьеро делла Франческа. Рядом со мной на скамье сидел вылитый Федериго да Монтефельтро, тот же нос крючком и выпирающий купол лба. За ним некто с нижней челюстью Михоэлса и разбойными глазами кондотьера. Я тогда подумал, что итальянские евреи сохранили фенотип ренессансного человека.
На Рошашоне я упустил возможность прийти в синагогу в национальном костюме итальянского еврея: надеть пиджак догадался, а галстук нет. Это был, кажется, единственный правильный случай использовать взятый с собой непонятно зачем галстук.
Бороды встречались окказионально, галстуки строго обязательно. Впрочем, среди людей, похожих на доброжелательных адвокатов и добрых детских врачей, попадались и неожиданные лица, например эфиоп с ашкеназской внешностью черная капота и длинные пейсы.
За кормой вапоретто вода кажется зеленой стекломассой. Я плыву с острова Мурано. Недавние художественные впечатления определяют восприятие действительности.
В синагоге среди симпатичных, но не особенно примечательных лиц есть несколько удивительных юношеских. Круглый лоб, идеальный римский нос, темно-русые крупнокурчавые волосы, лучистые светлые глаза и, главное тот особенный венецианский румянец, который неожиданно ярко светится сквозь смуглую кожу на картинах старых мастеров. Все эти ангелы, которые играют на лютнях и виолах у ног Мадонны,
это тот самый тип.
После службы на площади перед Испанской синагогой все долго жмут руки, обнимаются, хлопают друг друга по плечу, желают счастливого года и расходятся целыми семействами, веселые, довольные и буржуазные. Навстречу из хабадской ешивы вываливается толпа парнишек в черных ермолках, старающихся лихим «Гут йор» перекричать местное добродушное «Шана това».
На еврейскую жизнь равнодушно глядят теплая итальянская ночь и трое карабинеров, стерегущих гетто с автоматами наперевес.
5 октября
Понимание это всегда более или менее иллюзия. Мы вчитываем свой опыт и кругозор в старых мастеров для того, чтобы нащупать эмоциональный резонанс с тем, что перед нами. Резонанса не было был ужас.
Интернет сообщает, что «Рай» Тинторетто во Дворце дожей самая большая в мире картина на холсте маслом. Ее размер 7 х 22 = 154 кв. м. В том же интернете можно узнать, что плафон церкви Сан Панталон (это в двух шагах от Санта Мария Глориоза деи Фрари), написанный на сто с небольшим лет позже художником Фумиани, более 700 кв. м. Этот плафон и есть самая большая картина, утверждают болельщики святого Панталона. Что Тинторетто главней Фумиани это и так понятно. Непонятно, правда, почему? Я не умею сравнивать картину площадью с квартиру с картиной площадью с целый этаж. Впрочем, если просуммировать площадь всех полотен Тинторетто, то он легко забьет этого щенка Фумиани.
В палаццо Чини есть пейзажная фантазия Гварди сантиметров так 20 х 30. Этот холстик вмещает целый мир, и в этом пасмурном сереньком мире холодный синий мазок (юбка прачки) кажется горячей ядерного взрыва. Я точно знаю, что я думаю и чувствую, глядя на этого Гварди.