До прихода поезда оставалось еще около четырех часов. В "почтовой гостинице", когда-то бойкой и оживленной, с проведением железной дороги все напоминало о запустении. В нумерах пахло прокислым и затхлым; загаженные мухами окна растворялись с трудом; на кровати, вместо тюфяка, лежал замасленный и притоптанный блин. Нельзя ни спать, ни бодрствовать. Я вышел на улицу и, не встретив там ни души, направился к озеру. Озеро в Р. неопрятное, низменное; вода в нем тухлая, никуда не пригодная; даже рыба имеет затхлый, болотный вкус; но вдали, по берегу, разбросано довольное количество сел, которые, в яркий солнечный день, представляют приятную панораму для глаз. Со стороны горожан набережная озера не в чести. Богатый люд удалился от нее поближе к кремлю и предоставил берег озера люду бедному: мелким чиновникам и мещанам. Маленькие деревянные домики вразброс лепятся по береговой покатости, давая на ночь убежище людям, трудно сколачивающим, в течение дня, медные гроши на базарных столах и рундуках и в душных камерах присутственных мест.
Я спустился к самой воде. В этом месте дневное движение еще не кончилось. Чиновники только что воротились с вечерних занятий и перед ужином расселись по крылечкам, в виду завтрашнего праздничного дня, обещающего им отдых. Тут же бегали и заканчивали свои игры и чиновничьи дети.
Сзади меня, на крыльце одинокого домика, не защищенного даже двором, сидело двое мужчин в халатах, которые курили папиросы и вели на сон грядущий беседу.
- А Харин-то ведь проиграл дело! - говорил один. - Что ты!
- Проиграл - это верно. Дурак - ну, и проиграл.
- Да ведь у всех на знат'и, что покойник рукой не владел перед смертью! Весь город знает, что Маргарита Ивановна уж на другой день духовную подделала! И писал-то отец протопоп!
- И подделала, и все это знают, и даже сам отец протопоп под веселую руку не раз проговаривался, и все же у Маргариты Ивановны теперь миллион чистоганом, а у Харина - кошель через плечо. Потому, дурак!
- Дурак-то дурак! однако, все-таки...
- Дурак - и больше ничего. Маргарита Ивановна предлагала ему мириться: "Бери, говорит, двадцать тысяч и ступай с богом", - зачем он не мирился! Зачем не мирился, коли знает, что он дурак! "Нет, говорит, подавай всё!" Это дураку-то! Где эти моды писаны! Опять, и отец протопоп, и Иван Ферапонтыч - предлагали они ему! Предлагали они ему: "Дай нам по десяти тысяч - всё по чистой совести покажем!" Скажем: "Подписались по неосмотрительности - и дело с концом". Зачем он не соглашался! Зачем не соглашался, коли сам знает, что он дурак! Маргарита Ивановна - та слова не сказала: сейчас вынула и отдала! А он кочевряжился! И хочь бы деньги с него просили, а то векселя. Ну, дал бы, а потом еще бабушка надвое сказала, какова бы по векселям-то получка была! Может быть, они совсем не его рукой подписаны? А может быть, они безденежные? Дурак!!
- Так неужто ж Маргарита Ивановна так-таки ничего и не даст?
- И не даст. Потому, дурак, а дураков учить надо. Ежели дураков да не учить, так это что ж такое будет! Пущай-ко теперь попробует, каково с сумой-то щеголять!
Собеседники смолкают. Слышится позевывание; папироски еще раз-другой вспыхнули и погасли. Через минуту я уже вижу в окно, как оба халата сидят у ненакрытого стола и крошат в чашку хлеб.
- Дуррак! - раздается в темноте.
А у соседнего домика смех и визг. На самой улице девочки играют в горелки, несутся взапуски, ловят друг друга. На крыльце сидят мужчина и женщина, должно быть, отец и мать семейства.
- Этакой случай был - и упустил. Дурак! - укоряет женщина.
- Да ты знаешь ли, дура, чем Сибирь пахнет! - возражает мужчина.
- Для дурака, куда ни оглянись - везде Сибирь. Этакой случай упустил!
Женщина вздыхает и умолкает, но не надолго.
- Дурак! - повторяет она.
- Не мути ты меня, ради Христа! Дурак да дурак! Нешто я не вижу! И словно ведь дьявол меня осетил!
- И чего ты глядел! Счастье само в руки лезет, а он, смотри, нос от него воротит! Дуррак!
Мужчина, уличенный и подавленный, не возражает. Раздаются вздохи и позевота; изредка, сквозь сон, произносится слово "дурак" - и опять тихо. Но на улице, между играющими девочками, происходит смятение.
- Не в десятый раз мне гореть! Я первая ударила! - протестует жалобный голос одной из девочек.
- Ан я ударила! Я первая ударила! ты дура! ты и гори! - возражает другой голос, более мужественный и крепкий.
- Я первая ударила! не мне гореть! Маньке гореть!
Спор оживляется, но протестующая сторона видимо слабеет. Слышатся возгласы: "Дура! криворотая! ишь что выдумала!" и т.д. Возгласы готовы перейти в побоище.
- Цыц, паскуда! - раздается с крыльца.
Протесты мгновенно смолкают; горелки продолжаются уж без шума, и только изредка безмолвие нарушается криком: "Дура! что, взяла?"
На третьем крыльце беседуют две сибирки.
- Наш хозяин нынче такую аферу сделал! такую аферу, что страсть! - отзывается одна сибирка.
- Уж что об вашем хозяине говорить! Хозяин - первый сорт! - отзывается другая сибирка.
- Нет, да ты вообрази! Продал он Семену Архипычу партию семени, а Семен-то Архипыч сдуру и деньги ему отдал. Стали потом сортировать, ан семя-то только сверху чистое, а внизу-то все с песком, все с песком!