«Вопросы ответы» и «Критика. Отзывы и комментарии». Завершает раздел эссе «Анджелина Джоли и Брэд Питт», которое по логике относится к первому блоку, но почему-то размещено в конце. Впрочем, при открытии всплывает жанр «киноюморески» видимо, перед нами задел нового, пятого блока. История Роми Шнайдер откровенно трагическая, а Софи Лорен драматическая, хотя если бы добавить материалы о борьбе с раком Джоли, все было бы не так весело. Кроме того, только эссе о Джоли авторское, о Шнайдер и Лорен цитация. Сайт «Эпоха Возрождения» содержит существенно меньшее количество материалов о любовных историях актеров, чем авторский блог («Дневник ФТМ Бродячая собака»), видимо, отбор идет по красоте и мировой признанности персонажей. Примечание о красоте героини, несмотря на ее 34, 35, 39 70 лет, является постоянным рефреном этих записей.
Эссе о Джоли примечательно одной специфической чертой поэтики Киле: автору свойственны также приемы сближения со своими персонажами через прием называния их уменьшительными именами, что несколько шокирует, если воспринимать это как фамильярность, но является скорее выражением отеческой нежности к герою автора, чем проявлением
панибратства (по менталитету П. Киле принадлежит патриархальной культуре общины, сам он сейчас в возрасте и статусе (по своему представлению о мире) патриарха, как когда-то был «инфантильным индивидом»). Так, Шекспира он именует устойчиво только Уиллом, а Анджелину Джоли Энджи и Эйнджи.
Блок «Критика» по первому впечатлению напоминает «свалку» по единственному объединяющему принципу не художественное. Начинается он с двух отзывов о ранней прозе самого Петра Киле, продолжается двумя отзывами автора на псевдоисторические телефильмы, затем следуют два тщетных взывания к власти академиков РАН (тема мракобесия усугубляется), далее неожиданно вклинивается статья И. Кудровой о Марине Цветаевой с идеей о том, что обыватель не имеет права судить великого Поэта с его оригинальным пониманием любви по себе (т.е. муссировать идеи распущенности, хотя волновала П. Киле именно интерпретация женской любви, которой он и сам уделяет немало внимания), тему углубляет перепечатка статьи «Информационная война России и США», где тот же тезис о планомерном моральном развращении русского народа с целью его уничтожения развит на другом уровне политики и истории. Далее, в гуще, прячется «Петр Киле. Биография», где автор рассказывает о себе в третьем лице и с опорой на автобиографизм собственной прозы. Здесь декларируется осознание себя как «классика» (не романтика, несмотря на конфликт со временем и выпадение из него), живущего в «трагическую эпоху» и одновременно «дитя нового мира», проросшего «сквозь многовековую толщу мировой культуры», соответственно классик творит в жанрах классической трагедии etc., а собственная поэма «Аристей» возводится им не менее чем к «Фаусту» по жанру; его произведения не изданы по причине глобальной катастрофы распада СССР.
Для исследования мифологизма творчества Киле интересны его высказывания о собственном провидении в сфере мифологии. «И не было ощущения глуши у него, что связано, видимо, с особой его восприимчивостью с раннего детства, с его снами о древности, когда водились динозавры, с его полетами в глубинах Вселенной, с ощущением верховного существа в небе в ясный день, с явлением там богов и богинь Греции... И это в маленькой деревушке с нанайским населением, в которой жили еще три одиноких китайца и семья пекаря, русская семья: в первой росла девушка, во второй, приехавшей позже, мальчик, вошедшие навсегда в его жизнь» . Не будем обращать внимание на некую словесную подмену в синтаксической структуре последнего предложения, хотя она затрудняет восприятие. По нормам стилистики русского языка должно было бы быть что-то вроде «и русская семья: в ней росла девушка, в другой, приехавшей позже»: иначе нарушены логические и временные связи повествуется о настоящем, где одна семья, и вдруг она оказывается первой, одной из двух. Именно для мифологического или глубоко мифологизированного сознания подобные неувязки и перетекания одной описываемой реальности в другую, наложение времен не имеют значения, не осознаются им. Важнее подмена другая маленький нанайский мальчик (дед по отцу китаец), культуру которому несет Москва через радио («и по громкоговорителю у рыбацих складов звучит музыка, говорит Москва»), видит именно греческих богов, отрицая возможность иных, знакомых по рассказам дедушек и бабушек, например. Любопытно было бы поискать связь с нанайским фольклором классической древности Греции в интерпретации Петра Киле, что должно стать задачей новых работ. В другом месте можно узнать, что переработка для детей мифов Н. Куна , попавшая к нему в школе, стала прочно ассоциироваться у него с искусством как таковым, с прекрасным, тогда как своя мифология пугала, как жизнь, внутри которой он пребывал. Миф для П. Киле главная ценность в искусстве, но это светлый античный миф, а не открыто нанайский. Ода мифу: «Война и мир вот вам миф! Высочайшая поэзия действительности, широчайшая историческая реальность, все здесь здоровое и гармоничное, как и должно быть в мифе. Миф по своей природе не знает ни рефлексии, ни разнузданности человеческих страстей, ни односторонности идеологических пристрастий» .