Простите его, шура-ага.
Ладно, прощаю пока Налей-ка Уф!.. Хорошо пошло Да-а звонят, значит, мне из Москвы: «Дорогой Гуллы Шихлиевич»
Вы сказали давеча «Кельджаевич», не удержался от ехидной реплики одноглазый.
Но Гуллы сразил его испепеляющим взглядом.
Кельджаев это моя фамилия, давно запомнить надо. А Шихлы отца моего так звали И говорят мне из Москвы: «Деньги на танк, которые ты прислал, мы получили. Теперь шли на самолет, самолетов не хватает, помогай, пожалуйста». Разве я могу сказать: «Нет, наши люди жадничают, прячут деньги под кошмой, не хотят государству помогать»? Хорошо, отвечаю, соберем деньги и на аэроплан, вышлем немедля Наливай-ка, что ли, пока еще не тридцатки отсчитываешь, хоть и то красненькое, и это Ух, пошла!
А сколько стоит аэроплан, Гуллы-шура?
Гуллы пожевал губами, поднял глаза к тюйнуку .
Сколько? Аэроплан то есть самолет стоит он стоит двадцать тысяч рублей он стоит!
Нам столько не собрать, Гуллы-ага, переглянулись казахи. Даже если всю свою домашность продадим, нам никто таких денег не даст. Так и передайте.
Хорошо, миролюбиво согласился Гуллы, так и передам. При вас передам. Прямо сейчас. У меня аппарат есть для прямой связи с Москвой.
Он вытащил из бокового кармана пиджака трофейную, купленную по случаю авторучку. Отвинтил колпачок. Не жалея позолоченного пера, воткнул его в землю возле края кошмы, на которой сидел. Колпачок поднес к уху. Казахи следили за ним как завороженные.
Але, Москва, заговорил Гуллы, и не понять было, куда он смотрит то ли перед собой, то ли по сторонам. Москва?.. Гуллы Шихлиевич беспокоит вас Попросите мне
Погодите, Гуллы-шура, торопливо остановил его кто-то за руку, погодите, Гуллы-ага!
Эй, не зовите пока тут казахи что-то удумали сказать что-то хотят Ну, что вы хотите сказать?
Не торопитесь, Гуллы-шура, сказал самый пожилой казах. Мы поговорим между собой немножко, посоветуемся, подсчитаем, у кого сколько есть Вы угощайтесь пока, пейте вино, а мы пойдем потолкуем.
Сразу не могли по-человечески сказать! прикрикнул на них Гуллы, выдернул авторучку из земли, очистил ее аккуратно, навинтил колпачок, спрятал в карман пиджака, а пиджак положил рядышком ненадолго, мол, отсрочка, быстрее думайте да подсчитывайте. Идите. Но если без денег вернетесь
Не беспокойтесь, Гуллы-шура
Один за другим казахи вышли из юрты, а Гуллы начал пировать вовсю. Посмеиваясь над простаками, опрокидывал пиалу за пиалой, ронял кусочки жирного мяса на рубашку, на кошму, на пиджак. Веки его постепенно тяжелели, голова то и дело соскальзывала с руки, на которую он пристраивал ее. Наконец он уснул, всхрапывая как баран, которому надрезали горло.
И приснилось ему, что справляет он большой той. Шестой сын у него родился по этому случаю той. Костры горят, бахши поют, люди улыбаются, а сам Гуллы хохочет во все горло ему можно, он хозяин. Жарко ему от костров, раздеваться он начинает и раздевается догола. Но совсем не стыдно ему, а, наоборот, гордость из, него прет. Сына голенького подают ему принимает сына, а жар от костра все сильнее, пот глаза заливает, все расплывается Не выдержав, кидается он в хауз . Но и вода жжется. Размахивает руками, чтобы поплыть, не получается, что-то горячее и зловонное плещет в лицо
Проснулся Гуллы, отфыркивается, пытаясь сообразить, где он и что с ним. Голова раскалывалась от боли, и сам он себя чувствовал так, будто его в двух крутых кипятках сварили. Жбан рядом валяется и красная лужа А-а, это он, значит, руками махая во сне, жбан опрокинул, Вино пролилось. А вином казахи угощали.
Где казахи?
Ни живой души вокруг. Лишь понурый мерин стоит, привязанный к вбитому в землю колу. Но ведь уснул-то Гуллы в юрте, на добротной кошме! А ни юрты, ни кошмы, как во сне они приснились
А солнце не приснилось печет оно сверху вовсю, и Гуллы от него распух, как дохлая собака на солнцепеке. Во рту сухо: горошину брось зазвенит, будто бычий пузырь, горько во рту, мерзко. Даже встать сил нет, встал на четвереньки.
«Обманули, проклятые казахи! изумился Гуллы. Меня обманули, Гуллы-гышыка, меня провели! Ах, собачьи дети! Ну погодите, попадетесь вы мне теперь, у слепого только один раз посох крадут А кто это там на ишаке едет? Уж не сам ли святой Хидыр покровитель путников?»
Подъехал, однако, не Хидыр-ата, а Атабек-ага. Он повстречался недавно с откочевывающими казахами, те рассказали, что их окончательно допек налоговый инспектор Гуллы-гышык и они решили переселиться в соседний район. Поэтому Атабек-ага смотрел неприветливо, ни капли жалости к распухшему от вина и солнца Гуллы не было в его глазах, одно осуждение.
Что стоишь на четвереньках? спросил он, подъезжая. По-человечески встать на ноги не можешь?
А это действительно ты, Атабек? перестраховался на всякий случай Гуллы. Казахи чертовы бросили меня одного. Разве так порядочные люди поступают? Дай воды напиться!
Атабек-ага протянул обшитую сукном военную флягу подарил когда-то командир пограничников хорошему проводнику и следопыту во время погони за остатками банды курбаши Джунаид-хана. Долго булькал Гуллы-гышык, захлебывался, кашлял, давился. Наконец пришел в себя, остатки воды из фляги на голову вылил.