Атабек-ага молчал, ковыряя кошму. Акгуль с сердцем бросила:
Через неделю внесем, успокойся! Ты как в пословице: попросишь сильного устыдится, попросишь труса возгордится. Чего наседаешь, словно обидели мы тебя?
Ну и язычок у твоей невестки, яшули! сокрушенно помотал головой Гуллы. Ишь как выгораживает!
Если не я, то кто его защитит! не сдавалась Акгуль. Керим на фронте, по тылам
в диагоналевых галифе не ошивается, шкуру с бедных людей не сдирает!
Но-но, ты полегче, полегче, молодка, начальство знает, что кому поручить можно, что доверить Пишу: через педелю А за тобой, Садап, большой должок масла накопился. Когда долг гасить будешь.
Садап вспыхнула.
Все знают, что моя корова в этом году яловая! Где молока возьму, чтобы масло сбить? Не телилась корова, чтоб у нее рога отвалились!
На рога не ссылайся, а масло фронт требует. И обманывать не надо сама Огульбиби говорила, что корова много молока дает, Огульбиби видела, как ты ее доила, подойник фартуком прикрывала.
Это не она, это Набат доила, ты не так меня понял, стала поправлять его Огульбиби-тувелей.
Я доила, скромно подтвердила Набат.
Неважно! отрезал Гуллы. Садап тоже должна доить. Не мое дело, яловая корова или не яловая, мое дело масло собрать, я и собираю, а откуда ты его возьмешь, меня это меньше всего касается.
Да ты не человек, что ли! в отчаянии вскричала Садап, которой уже не впервые пришлось сталкиваться с Гуллы.
Я налогчы! поднял он палец. Понятно? Я государственный человек, а не просто человек. Телилась твоя корова или не телилась, фронту до этого дела нет, фронту нужно масло, которое ты обязана понимаешь? о-бя-за-на сдать!
Вах, да понимаем мы, только взять где?..
Раз понимаешь, то и тебе неделя сроку. Я, что ли, место быка коров ваших обслуживать должен?
Гуллы еще не понял, что сморозил глупость, как вокруг сперва прошелся легкий шелест, затем грохнул откровенный хохот.
Сборщик налогов сперва хлопал глазами, затем заалел и сам захихикал тоненьким смешком:
Хи-хи-хи-хи Эх, как я вас развеселил, а то все приуныли, норы повесили Хи-хи-хи-хи Ты что, Ораз, веселишься? Думаешь, если бригадир, то я про тебя позабыл? А вот и не позабыл! Сколько там у тебя яиц недосдано? Посчитай получше, а то не погляжу, что ты бригадир хи-хи-хи-хи
Подрагивая животом от смеха, Гуллы направился к своему коню. Бригадир Ораз, прихрамывая сказывался вывих берцовой кости, провожал его. Ртойдя подальше от людей, сказал:
Ты, Гуллы, важное дело делаешь, нужное тебе поручили дело, но не забывай, что плетка, которая нынче в твоей руке, завтра в чьей-нибудь еще оказаться может у той же Акгуль, например.
Гуллы повел плечами и опасливо оглянулся.
А Акгуль уже шла по рядкам хлопчатника, колола пальцы об острые выступы цветоложа, выдирая легкий пух волокна, но к боли она уже притерпелась. Другая боль точила ее давно не было писем от Керима; и когда этот дурашливый Гуллы заговорил о погибающих на фронте воинах, ей показалось, что он именно о Кериме говорил, его имел в виду, потому что к Атабек-аге обращался. А тот смолчал, не ответил. Может, ему известно что о Кериме, а он помалкивает? Хмурый стал последнее время, вялый какой-то. Неужто знает, а молчит? Он ведь плакал потихоньку, стараясь, чтобы она не заметила. А разве из такой саксаулины, как Атабек-ага, слезу выжмешь! И сны нехорошие последнее время сниться стали. Вчера не выдержала, Набат-эдже поплакалась, та успокоила:
Они что, без дела там сидят, что ли? Когда о письмах думать, если врага бить надо! Попробуй-ка ты целый день на самолете полетай посмотрю, сколько сил у тебя на письма останется.
Он же понимает, как мы переживаем Хоть бы словечко одно нам бы только знать, что жив-здоров.
Жив, жив, не выдумывай глупостей. Кончится война эта проклятая и вернутся наши: и Керим-джан, и Бегенч-джан, и остальные. Все станет как прежде, потерпи, глупенькая.
Говорят, для верблюда и окрик подмога. После разговора с Набат-эдже полегчало на душе, попросторнело, туман зловещий отполз в сторону, и с отчаянной радостью окунулась она в прошлое.
А прошлое было чудом, золотой искрометной радостью, цветущим весенним лугом, над которым вразнобой, но так слаженно гудят пчелы, шмели, жуки, порхают сорванными ветром цветами бабочки, на все голоса стрекочут, щебечут, высвистывают птицы. Ах ты, господи, до чего же все это прекрасно и как же не ценилось оно в свое время! Один глоток того воздуха вдохни от десятка недугов избавишься, а мы, глупые, все о какой-то птице счастья мечтали. Да с нами она была, птица Хумай, с нами, на нашей голове тень ее лежала!
Вот светлый лик солнца только до пояса приподнялся над песками, а Акгуль уже закончила доить верблюдиц они ведь с причудами, верблюдицы эти, но коровы, к ним подход да подход нужен, а то другая и подпустит к себе, а молоко зажмет, ни капли не выцедишь из нее.
Забухал басом Алабай, встречая урчащий мотором «ЗИС-5». А в кузове сидел Керим. И улыбался.
Акгуль отнесла молоко под навес из ветвей
саксаула, прикрикнула на Алабая. Керим спрыгнул на землю, отряхнул с одежды пыль, поздоровался: «Настоящей красавицей стала ты, Акгуль, можно подумать, что мы целый год не виделись». Она смутилась, но смущение было радостным и мимолетным. Не виделись они, в общем-то, давненько. До седьмого класса вместе учились, потом Керим на курсы механизаторов потянулся, а Акгуль переехала с отцом в пески, большую тогда отару Меретли-аге, отцу ее, доверили, а помощников не было, она и решила рискнуть где наша не пропадала!