Но как ни распорядится судьба, оставит ли она его в Петербурге или приведёт в Киев, Гоголь уверен, что приближается решающая пора его деятельности. "Я совершу Я совершу! Жизнь кипит во мне. Труды мои будут вдохновенны. Над ними будет веять недоступное земле божество!"
На первом плане по-прежнему труды по истории, преподавательская деятельность (в июле Гоголь определён адъюнкт-профессором Петербургского университета), ряд научных статей, которые он печатает в "Журнале министерства народного просвещения".
Но не даёт ему покоя и мысль о комедии, современной, "с правдой и злостью". Отложив в сторону "Владимира 3-ей степени", Гоголь принимается за новую пьесу "Женитьба" (первоначальное название "Женихи").
В дневнике Пушкина помечено (запись от 3 мая), что состоялось чтение комедии в доме Дашкова*. Одновременно или чуть позже Гоголь читал комедию у Жуковского. Присутствовавший на чтении писатель В. А. Соллогуб рассказывал, что Гоголь с таким комическим искусством произнёс последнюю реплику, "что все слушатели покатились со смеху"
Но главное, чем был занят Гоголь и что опять-таки не получило почти никакого отражения в его переписке, это подготовка к печати новых повестей. Именно в течение 1834 года сложились два его сборника "Арабески" и "Миргород".
Вышли они в свет в следующем году, почти одновременно. "Арабески" в январе, "Миргород" в марте.
Вначале Гоголю, возможно, казалось, что задуманная новая книга "Миргород" простое продолжение прежней. "Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем" имела вначале подзаголовок: "Одна из неизданных былей пасечника рудо́го Панька́". Так было напечатано в сборнике "Новоселье" (1834), где повесть впервые появилась.
В книжной публикации повесть не имела подзаголовка. Исчезла в "Миргороде" и сама фигура пасечника, балагура*, собирателя и издателя чужих произведений. Гоголь отбросил эту маску, вышел на арену открыто, под собственным именем.
Но всё-таки ниточку к прежней книге сохранил вслед за названием "Миргород" шло пояснение: "Повести, служащие продолжением "Вечеров на хуторе близь Диканьки".
Как близка Диканька к Миргороду (она входила в Миргородский уезд), так, казалось, вторая книга будет напоминать первую. Но впечатление это не оправдалось.
Тон произведению часто задают эпиграфы, которые ему предпосланы. Они предвосхищают
эмоциональную атмосферу, стилистическую манеру, угол зрения
В "Вечерах на хуторе близ Диканьки" эпиграфами была снабжена первая повесть "Соро́чинская ярмарка". Каждая главка вводилась эпиграфом тут строки из старинной легенды и народной песни, и пословицы, и цитаты из украинских писателей Котляревского*, Гулака-Артемовского*, Василия Гоголя, отца Николая Васильевича Целый спектр эпиграфов пёстрый, колоритный. Сверкали здесь и искры поэзии, и грубое народное просторечье, и всё это предвосхищало стилистическую колоритность и пестроту самой повести.
А вот эпиграфы, предпосланные "Ми́ргороду".
Один якобы из "Географии Зябловского*" (на самом деле в учебнике Зябловского этих слов нет): "Миргород, нарочито невеликий при реке Хороле город. Имеет канатную фабрику, 1 кирпичный завод, 4 водяных и 45 ветряных мельниц".
Другой "Из записок одного путешественника": "Хотя в Миргороде пекутся бублики из чёрного теста, но довольно вкусны".
Совсем другой тон эпиграфов деловой, сниженный, одноцветный
В то же время эпиграфы несколько различны. Первый представляет хозяйственную жизнь города с точным наименованием вида и количества всех заведений. Второй эпиграф говорит об удовольствиях, увы, только гастрономических: ничего более сто́ящего "путешественник" в городе не заметил. Это как бы две стороны одной жизни "низкая" и "высокая", проза и поэзия Но, право же, одно стоит другого.
Миргород царство обыденности. Обыденности во всём во внешности людей, в их разговорах, манере поведения
В памяти читателей "Вечеров" запечатлелась колоритная внешность героев красавиц-дивчин* или удалых па́рубков, ну хотя бы того, который встретился Параске при въезде в Сорочинцы: "Красавица не могла не заметить его загоревшего, но исполненного приятности лица и огненных очей, казалось, стремившихся видеть её насквозь"
Совсем иное зрелище представляет большинство героев "Миргорода". "Голова у Ивана Ивановича похожа на редьку хвостом вниз; голова Ивана Никифоровича на редьку хвостом вверх
У Ивана Ивановича большие выразительные глаза табачного цвета и рот несколько похож на букву ижицу*; у Ивана Никифоровича глаза маленькие, желтоватые, совершенно пропадающие между густых бровей и пухлых щёк, и нос в виде спелой сливы".
Глаза в таком описании обычно или не фигурируют, ибо они наиболее одухотворенная, идеальная деталь портрета, или "вытесняются" бровями, щеками, подбородком, так сказать телесными, объёмными деталями лица (у Ивана Никифоровича такое вытеснение происходит буквально: глаза, "пропадающие между густых бровей и пухлых щёк"). Если же глаза и упоминаются, то их идеальность нарочито снижена путём сравнения с вещью материальной ("глаза табачного цвета", т. е. не карие, как у парубков, героев "Вечеров", а именно цвета табака).