И другой вопрос - а где же это единство-то, если у каждого свой собственный кайф? А именно в нем самом, в кайфе, там, где в одной личности странным, непонятным для нее самой образом, совпадают, казалось бы, непримиримые противоположности, вроде названных выше. И в этом удачном совпадении как раз и проявляется сама русская традиция.
Сегодняшние профессиональные русские патриоты так же страшно далеки от народа. Хотя, может быть, они тоже ловят кайф от своей деятельности? Судя по известному постно-угрюмому выражению их лиц, вряд ли. Очень смешно их донельзя отчужденное от сегодняшней реальности восприятие всего русского народа сквозь розовую призму своей лапотно-бородатой идиллии и неизбывная застольная тоска от того, что он, болезный, туда нейдет. Писатели-"деревенщи-ки", остающиеся живым духовным флагманом для множества профпатриотов, были просто разновидностью известного "шестидесятничества". Никто не оспаривает их немалую роль в тогдашнем культурном процессе, но очнитесь, господа, уже кончаются девяностые
Традиция тем и отличается от архаики, что существует всегда, меняя лишь свои внешние формы. И часто случается такой парадокс, когда та или иная уже устаревшая форма, узурпируя право говорить от имени традиции, становится тяжелым тромбом на пути ее дальнейшего развития, превращаясь, таким образом, в контр-традицию. Наиболее наглядно это видно на примере русского рок-н-ролла, самого имени которого иные самозваные "защитники русской культуры" бегут как черт ладана.
Однако русская культура начиная с 80-х годов без ее рок-составляющей абсолютно немыслима. Кстати, еще практически не исследован такой интересный вопрос - почему в общем культурном
контексте конца века именно музыка (а не, скажем, литература, живопись или даже кино) обрела столь доминирующее значение. Но, как бы то ни было, в лучших песнях Башлачева, Гребенщикова, Кинчева, колоритно-восточного Цоя etc, как раз и произошло воссоединение этого западного авангардного стиля с русской традицией, что раскрыло его и ее совершенно по-новому. Сложно представить себе, к примеру, Джима Моррисона или Курта Кобейна озабоченными чем-либо специфически американским Здесь же случилось такое глубокое проникновение в русскую мистическую "потусторонность" и такой энергетический ее выплеск "сюда", которые сравнимы разве что с ролью поэтов Серебряного века для своего времени, а уж никак не с беловско-солоухинскими вздохами о рябчиках в траве-мураве. Русский рок буквально взорвал заснувшую под эти вздохи национальную экзистенцию, именно он заставил ее быть самой собой.
Явление культовых групп, окруженных миллионами фанов, стало ярким признаком и неотъемлемой частью городской культуры нового времени, когда дух не ищется где-то снаружи, а обретается внутри, в едином экстатическом состоянии огромных залов, "подключенных" к кумиру на сцене, а через него, точнее, через его особый "мессаж" - к космосу. И этот кайф, как и вообще вся русская традиция, пульсирует по всей невероятной амплитуде психологических противоречий - от беспощадного прикола над неврубающейся обыденностью до поистине безбрежной тоски по тому, что только в "снах о чем-то большем" И наверное неслучайно, что именно из этого рок-поколения, из "толп беснующихся подростков", получивших прививку этого кайфа, уже сегодня все больше выявляется людей, знающих любовь не только земную. Не знающих О ней, а знающих ЕЕ
Впрочем, рок - это тоже лишь одна из форм, где может проявляться традиция. И эта культурная форма также подвержена устареванию - в случаях, когда она теряет свою обворожительно-неземную притягательность и стремится к сугубо коммерческой популярности, то бишь попросту - попсовеет. Что обычно сопровождается нарастающим отчуждением "звезд" от своих поклонников, которые уже не помнят, что такое кайф квартирных концертов. А именно с них когда-то рок и начинался Рэйв-культура, приходящая после рока (что еще вовсе не значит "ему на смену"), в лице клубных DJ-ев гораздо более близка публике, но при этом, как ни странно, не менее загадочна и "неотмирна". Рэйва, если можно так выразиться, просто "больше", уху непосвященного вся музыка Радио "Станция" вообще может показаться одним неразличимо-сплошным потоком (как, впрочем, и весь рок "шестидесятнику"), но при этом - рэйв более индивидуален и не требует (по крайней мере пока) какой-либо строгой "униформы" вроде рокерских косух и бандан. Он более элитарно-андеграунден, но вместе с тем фирменно-дорог, у его поклонников в моде здоровый образ жизни, но не в меньшей моде и известные препараты Таких парадоксов у рэйва не счесть, но главный его кайф - это прямое, не опосредованное какой-либо культовой фигурой, личное состояние транса, "полета в ритме". Как заметил культуролог Сергей Рютин: "Rave, acid, house, trance сметают перегородки между стремлением к действию и собственно действием". Но то же самое и есть суть ритуалов всякой традиции.
Любое отчуждение от актуальности, от сегодняшнего дня (во имя будущего или прошлого, неважно) просто создает всяческие некайфы, которые каждый из отчужденных по-своему пытается оправдать. Речь, конечно, не идет о том, будто надо полюбить весь современный мир со всеми его тяжкими кризисами. Главное в этом отчуждении - потеря чувствительности к такой тонкой вещи, как дух времени: он может запросто пролететь мимо самоуверенно думающих, будто они познали будущее, оставив их на деле в том самом прошлом, где многие и рады сами себя оставить. А русский кайф - открытый, грубовато-свободный и ироничный - именно современен, потому что является реальной экзистенцией этого духа времени. И если оглянуться, созерцая не только спины отчужденных друг от друга прохожих, бегущих