Шрифт
Фон
51. УСНИ
Уснуть бы мне навек в траве, как в колыбели,
Как я ребенком спал в те солнечные дни,
Когда в лучах полуденных звенели
Веселых жаворонков трели
И пели мне они:
«Усни, усни!»
И крылья пестрых мух с причудливой окраской
На венчиках цветов дрожали, как огни.
И шум дерев казался чудной сказкой;
Мой сон лелея, с тихой лаской
Баюкали они:
«Усни, усни!»
И, убегая вдаль, как волны золотые,
Давали мне приют в задумчивой тени
Под кущей верб поля мои родные,
Склонив колосья наливные,
Шептали мне:
«Усни, усни!»
188452. ПОЭТУ НАШИХ ДНЕЙ
Молчи, поэт, молчи: толпе не до тебя.
До скорбных дум твоих кому какое дело?
Твердить былой напев ты можешь про себя,
Его нам слушать надоело
Не каждый ли твой стих сокровища души
За славу мнимую безумно расточает,
Так за глоток вина последние гроши
Порою пьяница бросает.
Ты опоздал, поэт: нет в мире уголка,
В груди такого нет блаженства и печали,
Чтоб тысячи певцов об них во все века
Во всех краях не повторяли.
Ты опоздал, поэт: твой мир опустошен
Ни колоса в полях, на дереве ни ветки;
От сказочных пиров счастливейших времен
Тебе остались лишь объедки
Попробуй слить всю мощь страданий и любви
В один безумный вопль; в негодованьи гордом
На лире и в душе все струны оборви
Одним рыдающим аккордом,
Ничто не шевельнет потухшие сердца,
В священном ужасе толпа не содрогнется,
И на последний крик последнего певца
Никто, никто не отзовется!
188453. «С тобой, моя печаль, мы старые друзья»
С тобой, моя печаль, мы старые друзья:
Бывало, дверь на ключ ревниво запирая,
Приходишь ты ко мне, задумчиво-немая,
Во взорах темное предчувствие тая;
Холодную, как лед, но ласковую руку
На сердце тихо мне кладешь
И что-то милое, забытое поешь,
Что навевает грусть, что утоляет муку.
И голубым огнем горят твои глаза,
И в них дрожит, и с них упасть не может,
И сердце мне таинственно тревожит
Большая, кроткая слеза
188454. ИСКУШЕНИЕ (Отрывок)
Серебряной каймой очерчен лик мадонны
В готическом окне, и радугой легло
Мерцание луны на малахит колонны
Сквозь разноцветное, граненое стекло.
Алтарь, и дремлющий орган, и купол дальний
Погружены в таинственную мглу;
Лишь край мозаики в тени исповедальни
Лампаду отразил на мраморном полу.
Седой монах, перебирая четки,
Стоял задумчивый, внимательный и кроткий;
И юноша пред ним колена преклонил;
Потупив взор, он робко говорил:
«Отец мой, грех везде со мною:
Он в ласке горлиц под окном,
Он в играх мошек над водою,
Он в кипарисе молодом,
Обвитом свежею лозою,
Он в каждом шорохе ночном,
В словах молитв, в огне зарницы,
Он между строк священных книг,
Он в нежном пурпуре денницы
И в жгучей боли от вериг
Порою череп брал я в руки,
Чтоб запах тленья и могил,
Чтоб холод смерти утолил
Мои недремлющие муки.
Но всё напрасно: голова
В чаду кружилась, кровь кипела,
И греза на ухо мне пела
Безумно-нежные слова
Однажды помню я увидел,
Уснув в горах на склоне дня,
Ту, что так страстно ненавидел,
Что так измучила меня.
Сверкало тело молодое,
Как пена в сумрачных волнах,
Всё ослепительно нагое,
В темно-каштановых кудрях
Струились волны аромата
Лежал недвижим я, как труп.
Улыбкой дерзких, влажных губ
Она звала меня куда-то,
Она звала меня с собой
Под полог ночи голубой:
Отдашь ли мне ночное бденье,
Труды, молитвы, дни поста
И кровь распятого Христа,
Отдашь ли вечность и спасенье
За поцелуй?..
И в тишине
Звучало вновь: Отдашь ли мне?..
Она смеялась надо мною,
Но, брошен вдруг к ее ногам
Какой-то силой роковою,
Я простонал: Отдам, отдам!..»
188455. САКЬЯ-МУНИ
По горам, среди ущелий темных,
Где ревел осенний ураган,
Шла в лесу толпа бродяг бездомных
К водам Ганга из далеких стран.
Под лохмотьями худое тело
От дождя и ветра посинело.
Уж они не видели два дня
Ни приютной кровли, ни огня.
Меж дерев во мраке непогоды
Что-то там мелькнуло на пути;
Это храм, они вошли под своды,
Чтобы в нем убежище найти.
Перед ними на высоком троне
Сакья-Муни, каменный гигант.
У него в порфировой короне
Исполинский чудный бриллиант.
Говорит один из нищих: «Братья,
Ночь темна, никто не видит нас,
Много хлеба, серебра и платья
Нам дадут за дорогой алмаз.
Он не нужен Будде: светят краше
У него, царя небесных сил,
Груды бриллиантовых светил
В ясном небе, как в лазурной чаше»
Подан знак, и вот уж по земле
Воры тихо крадутся во мгле.
Но когда дотронуться к святыне
Трепетной рукой они хотят
Вихрь, огонь и громовой раскат,
Повторенный откликом в пустыне,
Далеко откинул их назад.
И от страха всё окаменело,
Лишь один спокойно-величав
Из толпы вперед выходит смело,
Говорит он богу: «Ты неправ!
Или нам жрецы твои солгали,
Что ты кроток, милостив и благ,
Что ты любишь утолять печали
И, как солнце, побеждаешь мрак?
Нет, ты мстишь нам за ничтожный камень,
Нам, в пыли простертым пред тобой,
Но, как ты, с бессмертною душой!
Что за подвиг сыпать гром и пламень
Над бессильной, жалкою толпой,
О, стыдись, стыдись, владыка неба,
Ты воспрянул грозен и могуч,
Чтоб отнять у нищих корку хлеба!
Царь царей, сверкай из темных туч,
Грянь в безумца огненной стрелою,
Я стою как равный пред тобою
И, высоко голову подняв,
Говорю пред небом и землею:
Самодержец мира, ты неправ!»
Он умолк, и чудо совершилось:
Чтобы снять алмаз они могли,
Изваянье Будды преклонилось
Головой венчанной до земли,
На коленях, кроткий и смиренный,
Пред толпою нищих царь вселенной,
Бог, великий бог, лежал в пыли!
1885
Шрифт
Фон