Уникальная история! объявил Артём, пытаясь уцепить чайник. Алла и ему воли не дала, перехватила, сама разлила по чашкам. Вот слушайте. У наследника дворянина Бойнусова был друг детства, некий Владимир Штейн, происхождения достаточно простого. Вроде бы познакомились они в гимназии, но это не точно.
И сомнительно. Дворянин, пусть и не титулованный, посылал наследника в гимназиях обучаться? Да в таких, где то ли немецкие, то ли, вообще, еврейские дети образовывались, ещё и из простых[2], вставила стреноженная вежливостью Мария из ничем не замутнённой вредности.
Вот-вот, покивал будущий краевед. Но со Штейном их связывала очень тесная дружба это факт. В местном музее, в городе, есть их письма, они активно переписывались во время Первой мировой. Бойнусов, понятно, офицерствовал, а друг его стал врачом и неплохим. А потом случилась революция и
Сердешный друг спрятал сокровища графа, которые тот не успел вывезти во Францию, закончила Мельге. Или куда он там подался, в Стамбул?
Откуда вы знаете? оторопел Артём, даже чашку до рта не донёс, бедолага, так и застыл.
Я догадливая, скромно призналась Мария. Странно только, что клад запрятали в Мухлово, а не в графской усадьбе. Обычно прячут там, за секретным шкапом. В стену семейного склепа вмуровать тоже хорошо. Или резиденция графов всё же тут была?
Не, Артём, решивший-таки хлебнуть чаю, едва не подавился, замотал головой. Не тут, там, парень безадресно махнул рукой, на этот раз, к счастью, пустой, без блинчика. Фундамента и того не осталось. В Мухлове была дача Штейна, то есть друга графа. Потому тут и заныкал.
Поня-атно, протянула Маша.
Да в том-то и дело, что ничего не понятно! После революции здесь чёрте что творилось! Какое-то время посёлок не трогали. Потом решили тут устроить коммуну для трудновоспитуемых подростков. Но из этого, слава богу, ничего не вышло,
они даже не доехали, разладилось у них что-то. Дальше дачи стали раздавать своим да нашим, но тоже врачам, инженерам, да офицерам, только уже советским. Не Волга, конечно, это вы правильно заметили, но места-то какие, да и дома хорошие! Ну а потом тридцать седьмой год, сами понимаете, всё перешло в другие руки, а там уж никто про прежних хозяев и не спрашивал. Короче! Теперь ни одной ниточки не осталось, никто, вот совсем никто понятия не имеет, где именно жил Штейн! торжественно закончил Артём.
Ну естественно, хмыкнула Мария. Где жил, никто не знает, но про клад слышали все.
А я не только слышал, парень, ехидно ухмыльнувшись, злодейски поиграл бровями.
Неужто вы его видели?
Видеть не видел, а вот письмо Штейна к графу и в руках держал, и даже копию его имею. Хотите покажу?
Хочу, честно призналась Мельге, в которой историко-архивное образование медленно, но с большими шансами на победу давило здравый смысл.
Клад она, понятное дело, искать не собиралась, но история из банальной как-то незаметно начала превращаться в интересную.
***
Ксерокопия была не лучшего качества, но не потому, что техника подвела, просто оригинал оказался в плохом состоянии и листок пачкали пятна, россыпи точек, чёрные линии. Видимо, бумага, на которой было написано письмо господина Штейна, потемнела и пожелтела, да и изначально не отличалась качеством. Ну а что там изображено, оставалось лишь угадывать: строчки расплылись, вылиняли, взгляд спотыкался об «еры» и «яти», да ещё почерк был поистине врачебный, будто человек не по-русски писал, а какие-то затейливые иероглифы выводил.
У меня есть подстрочник[3]. Артём заботливо разгладил копию на газетке, которую попросил положить на стол поверх скатерти. Сам разбирал. Ну и работка, скажу вам!
Это ты молодец, похвалила Мария. Наклонилась над листком, заправив волосы за уши, чтобы смотреть не мешали, придерживая их обеими руками. Только разве можно с таких документов ксерокопии снимать? Парень, подвинувшийся поближе, напряжённо засопел ей в макушку и ничего не ответил. Ладно, давай свой подстрочник.
Будущий краевед помялся видимо, в нём природной вредности тоже хватало и желание показать зазнаистой тётке фигу, было сильно, но всё-таки достал из бедненькой кожзамовой папочки ещё несколько листочков, только обычных, в клеточку.
Разобрать почерк красавца оказалось немногим проще, чем письмо доктора.
«Дорогой Нико! громким шёпотом зачитала Мария, щурясь от напряжения. Видит бог, не было у меня большей радости за последние два года, чем получить от тебя весточку. Веришь, сердце поёт: ты жив и даже здоров, не ранен (если верить твоим же словам, хотя им веры мало, зная твою несносную гордыню и чрезмерную заботу о моём душевном спокойствии). Если вновь выдастся оказия передать хоть коротенькую записку, то, молю, не скрывай ничего. Помнишь, убивает не правда, а ложная надежда?»
Ой ты, господи, ахнула Алла, подсунувшая свои пергидрольные кудри Маше едва не под нос, какие страсти! А ты не говорил, Тёмка, что у них что они
Что между ними, кроме действительно крепкой дружбы, скорее всего, ничего не было, проворчала госпожа Мельге. Это общепринятые обращения, да и в оборотах речи ничего такого нет. Просто тогда люди были Ну, открытие, что ли?