Нельзя отвечать на зло злом, чтобы самому не впасть во зло. Ненасилие не отменяет духовного противостояния «площадной пошлости», лжи, лицемерию, жестокости. Оно указывает на просвещенные пути сопротивления злу.
Вот то, что желательно пробудить в человеке, открыть ему глаза на мир с его высотами и безднами, не оставить его наедине с хаосом и смертоносным жалом, а дать ему путеводную нить поиска себя в мире и мира в себе. И здесь очень важен Толстой с его Христианским Просвещением.
4. Яснополянская школа Л. Н. Толстого «школа Л. Н. Толстого» вчера и сегодня «моя школа»: взгляд в будущее
Самого Толстого в это время не было в Ясной Поляне. Узнав о случившемся, он испытал такое потрясение, что долго не мог прийти в себя. Ему, знаменитому писателю, мировому посреднику, боровшемуся за справедливость и противостоявшему произволу соседей-помещиков, просветителю, создавшему на свои деньги более 20 школ для крестьянских детей в Ясной Поляне и ее округе, было нанесено публичное оскорбление.
«Вы знаете, писал он фрейлине двора, двоюродной тетушке А. А. Толстой, что такое была для меня школа, с тех пор, как я открыл ее, это была вся моя жизнь, это был мой монастырь, церковь, в которую я спасался и спасся от всех тревог, сомнений и искушений жизни. Я выписал студентов и, кроме всех других занятий, возился с ними. Все из 12-ти, кроме одного, оказались отличными людьми; я был так счастлив, что все согласились со мной, подчинились, не столько моему влиянию, сколько влиянию среды и деятельности. Каждый приезжал с рукописями Герцена в чемодане и революционными мыслями в голове и каждый (курсив Л. Н. Толстого. В. Р.), без исключения, через неделю сжигал свои рукописи, выбрасывал из головы революционные мысли и учил крестьянских детей священной истории, молитвам, и раздавал Евангелия читать на дом.
Все это шло год посредничество, школа, журнал, студенты и их школы, кроме домашних и семейных дел. И все это шло не только хорошо, но отлично. Я часто удивлялся себе, своему счастью и благодарил Бога за то, что нашлось мне дело тихое, неслышное и поглощающее меня всего. К весне я ослабел, доктор велел мне ехать на кумыс. Я вышел в отставку и только желал удержать силы на продолжение дела школ и их отраженья журнала» (60, 436437).
Оскорбителен был не только сам обыск, но и то, как он проводился. Вот как описывал Толстой это событие:
«Дамоклесов меч произвола, насилия и несправедливости всегда висит над каждым. Частный Пристав и Жандарм не преминули дать почувствовать это всем в доме: они делали поучения, угрожали тем, что возьмут, требовали себе есть и лошадям корму без платы. Вооруженные жандармы ходили, кричали, ругались под окнами сестры, как в завоеванном крае. Студентам не позволяли перейти из одного дома в другой, чтоб пить чай и обедать. Ходили в подвалы,
в ватер-клозет, в фотографию, в кладовые, в школы, в физический кабинет, требовали все ключи, хотели ломать, и не показали никакой бумаги, на основании которой это делалось. Всего этого мало пошли в мой кабинет, который был в то время спальней сестры, и перерыли всё; частный пристав прочел всё, что мне писано и что я писал с 16 лет» (60, 438).
Мучило Толстого и то, что все его благие начинания во имя социальной справедливости и просвещения в России, вызывавшие в среде поместных помещиков и местных чиновников яростное сопротивление, были дискредитированы, подверглись злорадству и насмешкам со стороны недоброжелателей. Но главное, от чего особенно страдал Толстой, было связано с публичным унижением перед народом, которого на протяжении нескольких лет Толстой убеждал в важности просвещения и поддержания чувства собственного достоинства.
«Вся моя деятельность, в которой я нашел счастье и успокоенье, испорчена. Тетинька больна так, что не встанет. Народ смотрит на меня уж не как на честного человека, мнение, которое я заслужил годами, а как на преступника, поджигателя или делателя фальшивой монеты, который только по плутоватости увернулся. Что, брат? попался! будет тебе толковать нам об честности, справедливости; самого чуть не заковали. О помещиках, что и говорить, это стон восторга» (60, 436).
Сначала было желание уйти в монастырь или навсегда уехать из России. Но Толстой нашел другой выход. В письме к императору Александру II он просил защитить его честь и достоинство:
«Кроме оскорбления, подозрения в преступлении, кроме посрамления во мнении общества и того чувства вечной угрозы, под которой я принужден жить и действовать, посещение это совсем уронило меня во мнении народа, которым я дорожил, которого заслуживал годами и которое мне было необходимо по избранной мною деятельности основанию народных школ. []
Я думаю, что не может быть волею Вашего Величества, чтобы безвинные были наказываемы и чтобы правые постоянно жили под страхом оскорбления и наказания.
Для того, чтобы знать, кого упрекать во всем случившемся со мною, я решаюсь обратиться прямо к Вашему Величеству. Я прошу только о том, чтобы с имени Вашего Величества была снята возможность укоризны в несправедливости и чтобы были, ежели не наказаны, то обличены виновные в злоупотреблении этого имени» (60, 441).