В Ашхабаде на улице бы узнал? кричал Сурин. Я бы узнал!
Зачем в Ашхабаде? удивился бабай. Я тебя в Ербенте узнал!
Шукат постоял рядом, послушал, как они орут, но так ничего и не понял. Включил зажигание:
Едем
Ербент давно остался позади, а Сурин все не мог успокоиться:
Как же его? Тьфу, черт! Имя забыл. Как же его? Героя еще до войны дали. Мировой парень!
Парень, засмеялся Шукат. Бабай.
Ух, крепко он выручил нас, сказал Сурин. И опять замолчал. Не получалось рассказывать хоть ты что. Имени так и не вспомнил
В сорок третьем гнали они с Серного на ремонт пять автомобилей. Одно слово автомобили. Лом! Труха на колесах! На своем горбу волокли! Зимой, в самую метель. Полтора месяца пробивались к Ербенту. Полтора месяца, как штык, и восемьдесят пять километров. Железная скорость. Обросли маме родной не признать. Обносились в дым. Рубахами уши обматывали. Все равно поморозились. На ногах опорки. Так и не дотянули до Ербента: пришлось машины в семи километрах кинуть и топать за жратвой. Ночью вышли к поселку, страшилища, банда. Ни в один дом не пускают боятся, женщины все же, мужиков раз, и обчелся. Хоть подыхай под окном в сугробе. Собак на них спустили, последние лохмотья рвут.
Только вот этот Герой и узнал. С фонарем вышел и сразу узнал Сурина. Памятливый, черт. Как-то из Ашхабада вез его, так он запомнил. Председателем он был тогда в Ербенте. Сразу им все: плов, полушубки, машины. Колесный свой лом на прицеп. Дотащили.
Как же его? Начисто вылетело, без прокола
Сыпуны пошли, вздохнул Шукат, натужно выжимая подъем. Самый паршивый участок до Серного.
И тогда это был самый трудный кусок: до завода от Ербента. Каждую ездку дрожи. На пески-то тогда не глядели, сыпуны или как. Посидишь да вылезешь обычное дело. Басмачи на этом участке нагло ходили, как дома. Прижало их со съестным, так на каждую машину кидались. Дежурных своих вдоль трассы держали, верховых бандюг, на верблюдах. Верблюду терьяку в пасть сунут, наркотика, он и врежет, не разбирая дороги, без малого в час тридцать километров.
Сурин, когда на ЯЗе первый рейс делал, застрял в Серном. Дней десять чинился. Только обратно собрался, директор подходит: «Погоди трогать! Вроде опять» Васильев тогда был директором, мировой мужик. Знал пустыню, хоть и не местный. Хозяин! В любую мелочь входил: в столовой прирежут не ту овцу, так аж почернеет негосударственно смотрите! А сам ходил, из кожанки мослы выпирали зубы да глаза. Честный был мужик, из большевиков
И тут не ошибся Васильев. Под вечер пришла, наконец, машина, которую ждали давно. С досками. Фары разбиты, будто камнями их колотили. Шофер Окружнов? Танов? Забыл фамилию! злющий вылез.
Лучше бы они карбюратор! кричит. У меня есть запасной карбюратор. А где я фары другие возьму? Новые фары, только поставил!
Васильев ему усмехается:
Это верно. Басмач нынче серый пошел. Чего им твой карбюратор? Они глаза зверю выжгли. Ликбез для
них, что ли, организовать?..
Шофер полведра чаю выпил отошел вроде. Рассказал по порядку. Окружили ночью машину, резину ему пробили, к-а-а-ак завоют со всех сторон победный, значит, клич. Бросились на машину. Шофер все же успел в барханы удрать. Закопался в песок по самую глотку, так в пустыне часто спасаются, опытный. Способ тоже, конечно, со всяким концом. Было один старик пассажир закопался, а басмачи, когда к своему лагерю возвращались, в аккурат на него вышли. Так старик в песке и остался. А голову потом уже на дороге нашли. Для страха подбросили, сволочи
В общем шофер закопался и все слышал, как они у машины шумели. Искали муку, а там одни доски. Раскидали их к дьяволу, фары побили и ходу. Потому что дело к рассвету шло, а днем басмачи от дороги подальше. Это они не любили. день. Шофер еще подождал сколько-то, потом из бархана вылез, камеру заменил, поднатужился собрал доски и поехал дальше. Фары только его доконали никак не мог простить. Сурин два дня с ним в одной комнате прожил, и все он басмачей за эти фары костил. Если бы карбюратор
О! сказал Шукат. Мой поворот! Две небольшие грядки пройти и уже колодец. Давно наши роются.
Какой километр? спросил Сурин, охрипнув. Вдруг стало страшно, что проскочили, что не узнал места. И вообще Больше тридцати лет прошло, мало ли. Еще тут задумался и почти перестал следить за дорогой
Тридцать первый от Ербента. Вам какой?
Десять еще, облегченно выдохнул Сурин. На сорок первом
Это можно, сказал Шукат, это сейчас.
Он прибавил газу, как всегда, радуясь близкой цели. Тут, в урочище Бузлыджа, работала приятная Шукату бригада. У них в домике вполне налаженное хозяйство. Шукат вез им ворох новостей устных. Кроме того, газеты и письма. Как каким-нибудь полярникам. Только сбросить на сорок первом старого ежа и побыстрей развернуться. Впрочем, в пустыне его одного не оставишь
Вы там надолго? спросил Шукат. Подождать, может?
Не надо, сказал Сурин. Я посижу
Чего там сидеть? удивился Шукат, но сразу махнул рукой все равно не добьешься толку, пусть как знает.
Миновали барханный подъем, скатились в низинку меж двух песчаных холмов. Дорога вильнула вправо