Но вы сказали, что моя история похожа на вашу ? Расскажите!..
Представь себе, в школе я занимался парашютным спортом, удачно всё складывалось. Я мечтал поступить в Рязанское военное училище воздушно-десантных войск. Слышал о таком?
Слышал.
И поступил! И всё было хорошо...
Как по маслу?
Точно. Но на третьем курсе во время одного из тренировочных прыжков я неудачно приземлился, повредил позвоночник. О дальнейшей службе не могло быть и речи. Никакое лечение, никакие тренировки не помогли бы. Точка и всё! Ни про какого Маресьева врачи и слышать не хотели. Я тогда думал, что жизнь моя на этом кончилась. Мечта в буквальном смысле разбилась о землю.
Да... не позавидуешь.
Не знаю, сколько бы продлилось моё безысходное отчаяние, а самое главное я не понимал, почему так произошло именно со мной? Были ребята, у которых всё получалось много хуже, чем у меня. А они могли вновь и вновь подниматься в небо, с гордостью нести службу и называть себя десантниками. А я вдруг оказался на обочине, отец Алексий на миг замялся, снизил голос на полтона: Только тебе говорю, никому не скажешь?
Никому.
Я тогда неумеренно пить начал. Это у русского человека блажь такая горе заливать. Но было ли горе-то? Так вот, преподавал у нас один легендарный подполковник. Он побывал на всех войнах, в том числе тех, которые называют локальными конфликтами. От наград у него левый борт кителя перетягивало. И когда я собирал уже вещи, ехать домой, он пришёл ко мне и сказал: «Знаешь, Алексей, самое страшное в жизни это не то, что произошло, а когда не знаешь почему. Я столько похоронил товарищей, что всякий раз, когда я думаю, что мне плохо, я вспоминаю их близких: жён, матерей, детей. И мне становится стыдно, потому что им хуже, чем мне. Однажды я услышал одну важную мысль, которая теперь всегда со мной: есть три главные тайны когда мы умрем, отчего мы умрем
и где мы будем после смерти». Где вы это услышали? спросил я. «На проповеди», ответил он. «Вы что, верующий?» «Конечно, удивился он моему вопросу, как же можно выбирать работу, на которой каждый день нужно быть готовым умереть, и не быть при этом верующим? А знаешь, что слово «служба» лучше всего соответствует только двум профессиям: военной и священника?» Так, Василий, я оказался в духовной семинарии... А бекар это ты интересно придумал... Ниже нельзя и вверх тоже. Я разовью твою мысль вверх можно, но в меру посильной гармонии. Кажется, я не нарушил правил музыки, применяя их к правилам духа?
Нет! Всё точно! У меня даже рифма родилась: если есть Икар будет и бекар! Я бы так не смог мысль подвести и сказать.
Смог бы, просто нужно немного опыта.
Мой отец воевал в Афганистане, и когда мы приезжаем в город, он всегда идёт в церковь и заказывает там молебен за упокой. И всегда жалеет, что не все его погибшие сослуживцы были крещены. Он рассказывал, что сам крестился после войны, когда вернулся домой. А вы молитесь за тех, кто когда-то с вами учился?
Обязательно. И за победу, и за упокой. Некоторые из моих друзей погибли на Кавказе. И не только за них, а за всё российское воинство надо молиться.
Хорошо, что вы пришли, признался Василий, мне намного легче стало. Теперь не кажется всё таким бессмысленным.
Вот и слава Богу, а мне ещё надо с соперником твоим повстречаться. Ничего не имеешь против? вопросительно вскинул брови отец Алексий.
Нет, да и как я могу возражать. Может, ему даже нужнее, чем мне.
Соперник пришёл в этот день последним, когда Василий всеми правдами и неправдами отпрашивался у Сергея Ивановича домой.
Брагин хмурой тенью нарисовался в палате, молча сел на табурет у кровати Василия. Прежде чем сказать что-либо, он сидел некоторое время, опустив голову. Так и начал говорить в пол:
Вась, я так не хотел. Участковый сказал, что ты не стал писать заявление, хотя Гордеевы готовы выступить свидетелями. Отец мне выговорил, что заступаться не будет Короче, можешь сломать мне руки. Вот, и в подтверждение он вытянул вперёд руки, кончики пальцев заметно подрагивали.
Вить, ты же знаешь, что я этого делать не буду, ответил Василий.
Да, стрёмно получилось. Я себя таким дерьмом чувствую. Макс тоже хотел прийти. Но его отец запер. И правильно. Самое поганое то, что ничего исправить нельзя. Отец мне сказал: никаких тебе институтов, пойдёшь в армию. Я думаю, правильно. А тебе что врачи говорят, сможешь играть?
Они не знают. Наверное, так, как играл, уже не смогу. Буду сочинять. И буду много работать.
Слышь, Вась, если чем надо будет помочь, можешь в любое время на меня рассчитывать.
Ладно.
Снова повисла неловкая тишина. Каждый думал о своём. В какой-то момент Василию вдруг показалось, что это не Брагин ему, а он Брагину изломал жизнь. Даже совестно стало. Не такое ли чувство выгоняло русских женщин на улицы, когда мимо шли этапом колодники? И подавали им еду или одежду кто что может, хотя вчера каждый из этих угрюмых, закованных в цепи людей мог вынести всё вчистую из их небогатых домов, ударить ножом или топором, снасильничать... Надо спросить об этом у отца Алексия.
8
В июне Василий уже мог играть токкату и фугу ре-минор Баха, не очень ровно, но уже цельно. Руки, как раньше, не летели, более того, некоторые пассажи давались через боль. Между делом он мял в руках теннисные мячи, которые привезла Изольда Матвеевна, и эспандеры, добытые отцом. Невзирая на предоставленную директором отсрочку, он пошел сдавать выпускной экзамен в музыкальной школе по специальности. Отыграл так, как это мог сделать любой среднестатистический ученик, но ему поставили явно завышенную «пятёрку». Хотя все, в том числе сам Василий, понимали: это за прежние заслуги. Зато после обязательной программы он порадовал и учеников, и преподавателей двумя новыми произведениями: сонатиной, которую написал специально, чтобы разрабатывать руки, и фортепианным ансамблем, исполнив его в четыре руки с Аней.