Всего за 520 руб. Купить полную версию
Речь идет, по выражению Ж. Деррида, об «интенциональном абсолюте объективности, чистого отношения к объекту, в котором субъект и объект друг друга порождают и обусловливают» . Иными словами, речь идет о «генеалогической историчности», которая была уже предвосхищена Ф. Ницше. Особенностью генеалогии является отрицание неизменности историко-культурных явлений и их всеобщего основания происхождения. Генеалогический подход, по Ницше, предполагает описание конкретного множества причин их возникновения, включающего определенные условия и реальные проявления человеческой телесности. Генеалогия
не противопоставляет себя истории, но отрицает над-историческое развертывание идеальных смыслов. Она противопоставляет себя поиску единых «начал». Ницше отвергает поиски происхождения потому, что видит в них попытку схватить точную сущность вещей, а также потому, что этот поиск утверждает существование устойчивых форм, которые предшествуют внешнему миру случая и преемственности. Если действительно следовать истории, то обнаружится, что не существует за вещами никакой вневременнóй их сущности, или их сущность была создана по частям из чуждых форм.
Поиск генеалогии это не воздвижение единых оснований, но показ гетерогенности того, что представлялось однородным. Ницшевская генеалогия по сравнению с феноменологией Гуссерля, что для нашего последующего анализа весьма существенно, прикрепляет себя к телу. Ницше особо подчеркивает, что тело утверждается в жизни как в смерти, сквозь силу и слабость. Тело и всё, что его касается: питание, климат и почва это владения подлинных начал. Тело несет на себе клеймо прошлого опыта и взращивает желания и заблуждения. Таким образом, генеалогия как исторический анализ расположена в сочленении тела и истории.
Но вернемся к Гуссерлю. Вопрос о процессе производства и воспроизводства культурных смыслов остается у него в ряде аспектов проблематичным. Так, для него действие языка начинается по ту сторону субъективности, во внешнем горизонте, когда содержание, закрепляясь знаково, объективизируется и передается другому. Он решительно отделяет «тематическое» от языкового выражения: «Тематическое, то, о чем сказано (его смысл), где бы оно ни было высказано, отличается от высказывания, которое само во время высказывания никогда не бывает и не может быть темой. И здесь являются темой как раз идеальные предметности, а вовсе не те, которые подпадают под понятие языка» . Затем Гуссерль идет еще дальше, заявляя независимость истины по отношению ко всякой фактической культуре и всякому фактическому языку. И действительно, истина (он говорит прежде всего о геометрической истине) пребывает вне всякого языкового подхода, за который бы фактически отвечал всякий субъект, говорящий на определенном языке и принадлежащий к определенному культурному сообществу.
Но Деррида справедливо замечает, что «объективность этой истины не смогла бы конституироваться без чистой возможности некоторой информации в чистом языке вообще» . Без этой чистой возможности никакое геометрическое образование не нашло бы своего выражения, ибо в момент порождения оно было бы сцеплено с психологической жизнью отдельного субъекта, или сообщества, или даже с определенным моментом в жизни. Надо иметь в виду, что слово не просто выражает объект, оно его конституирует и является «юридическим» условием установления истины. Создание идеального объекта сталкивается с изначальностью конституирующего языка, ибо формирование идеального объекта сопряжено с помещением его в постоянное распоряжение чистого взгляда. Языковая идеальность является той средой, в которую, как говорит Деррида, идеальный объект откладывает себя, будто что-то оседающее или складывающее себя.
Изначальный акт сохранения не есть запись какой-то личной вещи, но есть производство общего объекта. Отныне язык хранит истину, чтобы на нее можно было «смотреть» и для того, чтобы она могла совершать смысловой прирост. Без последнего невозможно представить никакой истинностный проект или идею бесконечной задачи. «Вот почему язык это тот элемент традиции, в котором по ту сторону индивидуальной конечности возможно удержание и предварение смысла» . Создается впечатление, что Гуссерль проходит мимо «горизонта» языковой идеальности, но всё же постулирует то обстоятельство, что язык и сознание человеческого сообщества выступают в качестве уже «данного» в тот самый момент, когда возникает возможность науки.
Горизонт сообщества предполагает горизонт мира, вместе они означают одну, но бесконечно открытую тотальность возможных опытов. Сознание сообщества в одном и том же мире основывает возможность универсального языка. Какими бы разнородными ни были сущностные структуры различных языков и культур, перевод между ними, в принципе, возможен, поскольку их носители будут обладать сознанием общей принадлежности одному и тому же человечеству, живущему в одном и том же мире. Здесь мы выходим на топологическую проблематику, правда, толкуемую Гуссерлем однопланово. Языковые различия, полагает Гуссерль, преодолеваются потому, что люди