шут боялся оглянуться, опасаясь увидеть, что висельник повернул к нему голову. Все-таки мама приучила его не доверять покойникам. Урок он запомнил на всю жизнь после того, как механическим голосом она со своего стула отдавала ему указания спустя неделю после собственной кончины, мастерски прикидываясь живой.
Гуффин меж тем безуспешно пытался застегнуть собственное зеленое пальто, но сделать это, учитывая то, что многие пуговицы отсутствовали, было непросто. Его зонтик при этом болтался подмышкой, как стрелка внутреннего компаса, мечущаяся между отметками «Просто плохое настроение» и «Все безысходно».
Шуты были слишком заняты своими мрачными мыслями, чтобы обратить внимание, как потревоженная Гуффином куча листьев зашевелилась, а «коряга», за которую он зацепился, дернулась скрюченные деревянные пальцы со скрипом сжались, словно на чьем-то невидимом горле
Джейкоб Фортт между тем искоса глянул на Гуффина и невесело усмехнулся:
Знаешь, сказал он. Я любил его представления.
Кого? не понял Гуффин.
Ну, кукольника. Мама водила меня на его кукольные спектакли в Скверном сквере. Все дети из нашего квартала обожали его замечательных кукол. Как они вытанцовывали на своей маленькой сцене! А какие у них были костюмчики! А эти пьески, которые они ставили Я помню, как испугался кукольника, увидев его в первый раз: ну, эти жуткие четыре руки, сам понимаешь Но мама сказала, что нижние руки у него деревянные и он использует их, чтобы еще ловчее управлять марионетками. Вскоре я и сам в этом убедился. Жаль, он давно не дает представлений
Лицо Гуффина исказилось в злобе.
Старый дурак. И его уродливые куклы. Его время давно ушло. И пьесы у него дурацкие были наверное Думаю, они только глупых детей могли восхищать.
Ты, разве, не видел ни одного его представления?
Не у всех были дурацкие мамочки, которые водили их на дурацкие кукольные представления.
Это очень грустно, дружище.
Гуффин рыкнул.
Шуты не грустят, Пустое Место! Мы ведь не эти жалкие нытики-арлекины.
Фортт ничего на это не сказал. Гуффин был прав, говоря, что время кукольника ушло. Он, разве что, не упомянул о том, что время шутов также ушло. Как и время арлекинов. Театры в Габене вообще давно были никому не нужны.
Как-то Фортт застал своего друга в сильнейшем душевном раздрае. Тот метался по фургончику и крушил все, до чего мог дотянуться. Гуффин не сказал, в чем дело, но Фортт и так все понял еще бы, ведь он тоже прочитал в газете тот некролог: умер последний габенский арлекин. Гуффин презирал арлекинов, часто называя их «мерзкими сентиментальными плаксами», но это событие надолго выбило его из колеи: «Ушла эпоха», только и сказал он тогда. И это тоже было очень грустно
Пустое Место знал Манеру Улыбаться, казалось, целую вечность: они делили фургон в балаганчике, вместе репетировали роли, готовясь к какой-либо пьесе, вместе выпивали и жульничали в карты, то и дело обыгрывая прочих членов труппы. Порой дрались и выдирали друг другу волосы, но в итоге неизменно мирились. И все же Джейкоб Фортт не представлял, что творится на душе у Гуффина тот всячески оберегал душу от любых вторжений, словно кладбищенский смотритель свою печальную вотчину от похитителей трупов.
Да и о самом Гуффине Фортт не то чтобы много знал и совершенно не представлял, чем тот занимался, прежде чем попал в балаганчик. Хотя в этом не было ничего удивительного: у всех в труппе была та, прошлая, жизнь, о которой не любили распространяться. Как говаривал сам Брекенбок: «К уличному театру прибиваются те, кого жизнь вышвырнула на улицу, иначе он не звался бы, собственно, уличным».
Ну а что касается прошлой жизни Гуффина, то в ней явно было много несчастий, и многие из этих несчастий Фортт был уверен именно Гуффин причинял другим. То, как он играл на сцене злодеев, не могло не восхитить и не ужаснуть. Попросту нельзя быть настолько талантливым, невозможно настолько вживаться в роли. Порой Фортту казалось, что Гуффин и вовсе ничего не играет, всегда оставаясь собой.
И вот это шута по прозвищу «Пустое Место» беспокоило сильнее всего: сейчас, когда они были не на сцене, его друг притворялся и играл какую-то роль. В чем она заключалась, понять пока что было попросту невозможно, и оставалось надеяться, что вскоре все разъяснится.
Кажется, мы пришли, сказал Фортт. После чего неуверенно добавил: Или нет?
Пустое Место и Манера Улыбаться остановились, упершись в тупик, путь им преграждала стена дома и единственная во всем переулке не заколоченная дверь, к которой спускались несколько ступеней. В этой двери имелось большое прямоугольное окно с невероятно мутным стеклом, по бокам от входа располагались
два больших окна, покрытые толстым слоем пыли.
Так мы пришли? снова спросил Фортт.
А мне почем знать! раздраженно ответил Гуффин. Я никогда здесь не был.
Фортт нахмурился.
Ты ведь сам рассказывал о том, каким этот переулок был в прошлом, напомнил он. Ты можешь хоть иногда не врать?
Ты и правда хочешь, чтобы шут прекратил врать? спросил Гуффин. Вранье это то, что делает шута шутом, вообще-то.
А я думал, шута шутом делает остроумие.