Разовьем эту мысль.
Мы уже говорили, что раздел королевства Хлодвига на четыре удела привел к войнам между завоевателями. Итогом этих войн стал голод, ибо, пока руки как у свободных людей, так и у рабов были заняты, поскольку те либо нападали, либо оборонялись, земля разучилась родить.
Королевские земли, как и земли сеньоров, оставались невозделанными, и во всей этой благодатной Галлии с трудом можно было отыскать четыре-пять небольших поля, на которых колосились хлеба.
Эти поля принадлежали преемникам святого Ремигия, людям мира, которые засеяли несколько клочков земли, полностью опустошенной людьми войны.
Жатвы с этих полей было далеко недостаточно для нужд войск, однако короли и военачальники полагали, что для того, чтобы увеличить урожай, нужно лишь прибавить к дарам, полученным церквами, новые земли и новых рабов. Так что церквам снова дарили земли и рабов, а короли, военачальники и воины, почти уверенные, что уцелевшим в сражениях не грозит смерть от голода, опять принимались убивать друг друга.
Перейдя в собственность аббатств, рабы тотчас становились свободными, а земли плодородными, ибо Христос сказал, говоря о рабах: «Ученик не выше
учителя, и слуга не выше господина своего[98]».
Он сказал также, говоря о землях: «Иное упало на добрую землю и принесло плод: одно во сто крат, а другое в шестьдесят, иное же в тридцать[99]»[100].
И тогда, в соответствии с этими словами, стали образовываться монастырские общины: это были настоящие религиозные республики, подчиняющиеся поземельным законам, руководимые аббатом, своим выборным предводителем, и имеющие девизом как на этом свете, так и на том слово «Равенство».
Что же касается народа, то это народ молодой, новый и единый, который растет под сенью креста, не является ни гражданином Цезаря, ни рабом Хлодвига, осознает себя и несет в себе все начала своей грядущей жизни. Племя это вначале малочисленное и слабое, обязанное своим появлением на свет нужде и своим сбережением монастырским стенам, но с каждым днем увеличивается число его сыновей, с каждым годом прирастают его земельные владения, причем настолько, что в середине седьмого столетия Хлодвиг II на ассамблее на Мартовском поле замечает, что на ней не представлена значительная часть территории королевства, и обращается к духовенству, чтобы оно направило своих депутатов на первое собрание.
Эти первые депутаты, имена которых неизвестны, прибыв на ассамблею франков, незаметно, но неоспоримо представляли нацию, родившуюся в тисках завоевателей. То был побежденный народ, уже сопротивляющийся народу-победителю; то были сыны тех, кто получил законы, опустив голову в грязь, и кто, поднявшись на одно колено, потребовал обсудить эти законы, в ожидании того времени, когда их дети, встав на ноги и держа в руке меч, в свой черед спросят, по какому праву им эти законы навязали.
Именно в эту эпоху папство начинает заявлять о своей демократической миссии и берет на себя защиту интересов, представителем которых оно вскоре само и становится: будучи народной властью, избранной перед лицом и в противовес избирательной аристократической власти, оно использует полученные им от народа полномочия для того, чтобы защищать его от засилья короля и вождей. С этого времени нация, представленная Церковью, имеет своего трибуна, подобно тому как завоеватели, представленные аристократию, имеют своего короля; один держит в руке пастушеский посох, другой скипетр; у одного на голове тиара, у другого корона, и в грандиозных поединках, которым предавались две эти соперничающие власти, народный кесарь всегда, пока он был поборником народовластия, в конечном счете повергал наземь кесаря аристократии.
Такова была политическая деятельность Церкви в поздние века монархии. Ниже мы бросим взгляд на Францию тех лет, когда угасла династия Карла Великого, и возобновим прерванный нами теперь разговор об этой политической деятельности церковников: мы начнем с того, какой она была в ту эпоху, и проследим за тем, насколько она отвечала народным интересам, вплоть до того времени, когда Святой престол будут занимать Стефан III и Иоанн XII.
Что же касается литературной деятельности Церкви, то она необъятна; отшельническая жизнь, отрывая человека от мирских интересов, заставляла его расходовать все свои силы на работу ума. Политическая независимость монаха обеспечивала ему независимость литературную; мудреный и непонятный завовоевателям язык, на котором писал монах, позволял ему излить свою ненависть и свое презрение к ним, тем самым донося до нас истинные чувства, какие питали наши предки к своим победителям, и указать нам, постоянно именуя их варварами, под каким углом зрения мы на самом деле должны их рассматривать. Монастыри были тогда укрепленными книгохранилищами, где сохранились для нас сокровища языческой литературы. Античные труды оказались бы утраченными во время набегов варварских народов, если бы монастыри не собрали бы их и не сберегли в неприкосновенности; именно там снова и снова создавались их копии, работа над которыми велась либо исключительно ради научного познания, либо в качестве покаянного умерщвления плоти: соединяя цепь прошлого с цепью будущего, они связывали тем самым эпоху античности с нынешней эпохой. Гомер, Гесиод, Аполлоний, Мусей, Коллуф, Эсхил, Софокл, Еврипид, Геродот, Фукидид, Ксенофонт, Вергилий, Тит Ливий, Полибий, Дионисий Галикарнасский, Саллюстий, Цезарь, Лукиан, Тацит, Иосиф Флавий, Светоний, Иордан, Сальвиан, Евсевий, святой Августин, святой Иероним, Григорий Турский, святой Ремигий, Фредегар, Алкуин, Ангиль- берт, Эйнхард, Теган, Луп Феррьерский, Эрик Осерский, Гинкмар, Одон Клюнийский, Герберт, Аббон, Фульберт, Ригорд, Вилларду эн, Жуанвиль, Вильгельм Тирский, Жан де Мён, Фруассар, Монстреле, Жювеналь дез Юрсен, Коммин, Брантом, Сюлли и де Ту