Затем коньяк ему тоже надоел, и он пошел искать Баркхаузена. Тот по-прежнему шарил в большой комнате, пораскрывал шкафы и чемоданы, а содержимое вывалил на пол, выискивая что получше.
Слышь, парень, они, кажись, всю бельевую лавку сюда перетащили! сказал потрясенный Энно.
Нечего болтать, помоги лучше! отвечал Баркхаузен. Здесь наверняка припрятаны драгоценности и деньжата, они же были богачами, Розентали, миллионерами, а ты-то, болван, все про темное дельце толковал!
Некоторое время оба молча трудились, то есть выбрасывали всё новые вещи на пол, и без того уже заваленный одеждой, бельем и утварью, так что приходилось прямо по этому всему ступать башмаками. Наконец крепко захмелевший Энно заявил:
Все, больше ничего не вижу. Надо мозги прочистить. Принеси-ка, Эмиль, коньячку из кладовки!
Баркхаузен беспрекословно повиновался и вернулся с двумя бутылками, после чего оба в полном согласии уселись на белье и, прихлебывая глоток за глотком, принялись серьезно и основательно обсуждать ситуацию.
Ясно ведь, Баркхаузен, все барахло быстро не вынесешь, и засиживаться тут слишком долго тоже нельзя. Думаю, каждый возьмет два чемодана, с ними и смоемся. А завтра ночью повторим!
Да понятно, Энно, засиживаться нам незачем, хотя бы из-за этих Персике.
Это еще кто такие?
Да жильцы тутошние Только вот от одной мысли, что я отвалю с двумя чемоданами бельишка, а третий тут оставлю, с деньжатами и цацками, впору головой об стенку биться. Дай еще маленько поискать, а? Твое здоровье, Энно!
И твое, Эмиль! Почему бы маленько и не поискать? Ночь долгая, а за свет платить не нам. Я только вот о чем хотел тебя спросить: ты куда двинешь со своими чемоданами?
Как куда? Ты о чем, Энно?
Ну, куда ты их понесешь? Небось к себе домой?
А
по-твоему, я их в бюро находок поволоку? Ясное дело, домой понесу, к Отти. А завтра утречком двину прямиком на Мюнцштрассе, загоню всю добычу и опять заживу кум королю!
Энно выдернул из бутылки пробку, послышался чирикающий звук.
Ты лучше послушай, как наша пташка поет! Будь здоров, Эмиль! Я бы на твоем месте поступил иначе, не пошел бы домой и вообще к жене на кой бабе знать про твои добавочные доходы? Нет, на твоем месте я бы поступил по-моему, сдал бы вещички на Штеттинском вокзале в камеру хранения, а квитанцию послал бы себе по почте, до востребования. Тогда бы у меня ничего не нашли, и никто бы ничего не доказал.
Ловко придумано, Энно, одобрил Баркхаузен. А когда ты снова заберешь барахло?
Ну, когда все устаканится, Эмиль, тогда и заберу.
И на что будешь жить до тех пор?
Я же сказал, пойду к Тутти. Коли расскажу ей, какую штуку провернул, она меня с распростертыми объятиями примет!
Блеск, просто блеск! поддакнул Баркхаузен. Раз ты пойдешь на Штеттинский, я двину на Ангальтский. Чтобы внимания не привлекать!
Тоже неплохо придумано, Эмиль, светлая ты голова!
Пообщаешься с людьми, скромно сказал Баркхаузен, так и узнаешь то да се. Век живи век учись.
Твоя правда! Ну, будь здоров, Эмиль!
Будь здоров, Энно!
Некоторое время они молчали, благодушно глядя друг на друга и нет-нет прихлебывая по глоточку. Потом Баркхаузен сказал:
Если обернешься, Энно, ну, не сию минуту, то увидишь за спиной радио, ламп, поди, штук на десять. Я бы его забрал.
Так и бери, Эмиль! Радио завсегда сгодится, и для дома, и на продажу! Завсегда сгодится!
Ладно, тогда давай попробуем затолкать его в чемодан, а белье вокруг распихаем.
Прямо сейчас или сперва еще по глоточку?
Можно и еще по глоточку, Энно. Но только по одному!
Они пропускают по глоточку, по второму и третьему, потом медленно встают и изо всех сил стараются затолкать большой десятиламповый приемник в саквояж, куда поместился бы разве что репродуктор. После нескольких настойчивых попыток Энно вздыхает:
Никак не лезет! Оставь ты это чертово радио, Эмиль, возьми лучше чемодан с костюмами!
Но моя Отти любит слушать радио!
Надеюсь, ты не собираешься рассказывать своей старухе про наше дельце? Ты что-то окосел, Эмиль!
А ты со своей Тутти? Оба вы окосели! Где она, Тутти твоя?
Пьянствует! Да как, скажу я тебе! Снова чирикает пробка, покинув бутылку. Давай еще по глоточку!
Будь здоров, Энно!
Оба пьют.
Но радио я все-таки хочу прихватить, продолжает Баркхаузен. Раз эта бандура не лезет в чемодан, обвяжу ее веревкой и повешу на шею. Чтоб руки были свободны.
Давай, старичок. Ну что, собираем манатки?
Ага, собираем. Пора!
Но оба так и стоят, с глупой ухмылкой глядя друг на друга.
Если вдуматься, опять начинает Баркхаузен, жизнь все-таки хорошая штука. Вон сколько тут отличных вещичек, он кивает головой, и мы можем взять что хотим, причем делаем доброе дело, забирая шмотье у жидовки, которая все это наворовала
Что верно, то верно, Эмиль, мы делаем доброе дело для немецкого народа и для фюрера. Зря, что ли, он сулил нам хорошие времена.
И свое слово фюрер держит, еще как держит, Энно!
Они растроганно, со слезами на глазах глядят друг на друга.
А что это вы здесь делаете, а? доносится от двери резкий голос.