Дальше он думать не смеет. Боится, по-настоящему боится, куда может завести подобная мысль, додуманная до конца. Тогда ему, наверно, пришлось бы изменить всю свою жизнь!
Квангель снова смотрит на девушку, над головой которой чернеют буквы: «Именем немецкого народа». Этот плакат совсем не место для слез. Не в силах удержаться, он отводит ее плечо от стены и говорит как можно мягче:
Пожалуйста, Трудель, не у этого плаката
Секунду она недоуменно глядит на заголовок. Глаза уже сухие, плечи не вздрагивают. Потом взгляд вновь загорается, но не прежним веселым блеском, каким светился, когда она вышла в коридор, а странным, мрачным огнем.
Решительно и вместе с тем ласково она кладет руку на слово «повешение».
Я никогда не забуду, папа, что плакала по Отто возле такого объявления. Может не хотелось бы, но может статься, однажды на подобной бумажке будет стоять мое имя.
Она смотрит на него не мигая. Кажется, сама толком не понимает, чтó говорит.
Девочка! испуганно восклицает Квангель. Опомнись! Ты и этакое объявление Ты молода, у тебя вся жизнь впереди. Ты снова будешь смеяться, заведешь детей
Трудель упрямо качает головой.
Я не заведу детей, пока не буду уверена, что их не убьют. Пока хоть один генерал может им скомандовать: на бойню шагом марш!.. Папа, продолжает она, крепко сжимая его руку, папа, ты вправду можешь жить, как раньше, теперь, когда они убили твоего Отто?
Она всматривается ему в глаза, и он опять противится чуждому, незнакомому, что норовит проникнуть в сознание, бормочет:
Французы
Французы! возмущенно восклицает Трудель. По-твоему, это оправдание? А кто напал на французов? Ну, папа, кто? Скажи!
Но что мы можем сделать? отчаянно отбивается Отто Квангель. Нас-то раз-два и обчелся, а за ним многие миллионы, тем более теперь, после победы над Францией. Ничего мы сделать не можем!
Нет, можем, и много! с жаром шепчет она. Мы можем портить станки, можем работать плохо и медленно, можем срывать их плакаты и расклеивать наши, которые скажут людям, как их обманывают. И еще тише: Но самое главное мы не такие, как они, и никогда не станем такими, не станем думать, как они. Не станем нацистами, пусть даже они завоюют весь мир!
Ну и чего мы этим добьемся, Трудель? тихо спрашивает Отто Квангель. Я не вижу, чего мы этим добьемся.
Папа, отвечает она, поначалу я тоже не понимала, да и сейчас еще до конца не понимаю. Но знаешь, мы тут на фабрике организовали тайную коммунистическую ячейку, пока совсем маленькую, трое парней и я. Вот один из них и пробовал мне объяснить. Мы, сказал он, вроде как доброе семя на поле, заросшем сорняками. Не будь доброго семени, сорняки бы все собой заполонили. А доброе семя может распространиться
Девушка вдруг умолкает, будто ужаснувшись.
Что с тобой, Трудель? спрашивает Квангель. Насчет доброго семени неплохая мысль. Я подумаю об этом, в ближайшее время мне надо очень о многом подумать.
А она со стыдом и раскаянием говорит:
Ну вот, проболталась все-таки насчет ячейки, хотя поклялась молчать!
Об этом не тревожься, Трудель, говорит Отто Квангель, и его спокойствие невольно передается перепуганной девушке. Отто Квангель этакие слова в одно ухо впускает, а в другое выпускает. Знать ничего не знаю. Теперь он смотрит на плакат с мрачной решимостью. Пускай хоть все гестапо заявится, я ничего не слышал. И, прибавляет он, если хочешь и если тебе так спокойнее, с этой минуты мы незнакомы. И приходить к Анне нынче вечером тебе незачем, я ей как-нибудь объясню, но про это ни слова не скажу.
Нет, отвечает Трудель с прежней решительностью. Нет. К мамочке я сегодня вечером зайду. Но обязательно скажу остальным, что проболталась, и, возможно, кто-нибудь допросит тебя, чтобы проверить, надежный ли ты человек.
Пусть только придут! угрожающе произносит Отто Квангель. Я ничего не знаю. Политикой никогда в жизни не интересовался. До свидания, Трудель. Наверно, сегодня уже не увидимся, я ведь редко возвращаюсь с работы раньше полуночи.
Она подает ему руку, потом уходит по коридору, к себе в цех. Походка уже не такая счастливая, но по-прежнему исполненная силы. Хорошая девочка, думает Квангель. Мужественная!
Потом он стоит один в коридоре с плакатами, тихонько шуршащими от вечного сквозняка. Собирается уходить. Но прежде, к собственному удивлению, кивает плакату, у которого плакала Трудель, кивает с мрачной решимостью.
Секунду спустя ему уже стыдно своего порыва. Дурацкое кривлянье! Он уходит домой. Времени в обрез, приходится даже сесть на трамвай, чего он терпеть не может по причине бережливости, иной раз граничащей со скупердяйством.
Глава 5 Возвращение Энно Клуге
прежде чем ляжешь спать. По дороге Эва отоварила карточки; у мясника пришлось довольно долго стоять в очереди, так что было уже почти шесть, когда она медленно поднялась по лестнице в свою квартиру в районе Фридрихсхайн.
На площадке у ее двери стоял малорослый мужчина в светлом пальто и жокейской кепке. Лицо бесцветное, совершенно невыразительное, веки слегка воспаленные, глаза блеклые, такие лица сразу же забываешь.