Отец работал с рассвета до заката. Брат уходил, когда звезды еще мерцали в небе, и возвращался домой с восходом луны. Мать задерживала взгляд на старшем и младшем сыновьях. Но не на нем. Его не воспринимали всерьез, даже если не били и не ругали. Чэн Цянь хорошо понимал это и вел себя достаточно тактично, чтобы не нарваться на неприятности. Самое возмутительное, что он делал за всю свою жизнь, это залезал на большое дерево старого туншэна и слушал, как тот несет чушь про священные тексты. Чэн Цянь работал добросовестно и усердно. Он считал себя слугой, но никогда сыном.
Чэн Цянь не знал, каково это.
Дети обычно разговорчивы и беспокойны, но, поскольку Чэн Цянь не считал себя сыном, он, естественно, не пользовался привилегией быть болтливым и непослушным. Чэн Цянь привык сдерживать свои самые сокровенные чувства. Рано или поздно слова, которые он не мог произнести, должны были провалиться внутрь, проделав множество крошечных дырочек в его маленьком сердце.
Чэн Цянь, с истерзанной, что песчаная гладь после ливня, душой, знал: родители его продали. Но, как ни странно, он чувствовал себя удивительно спокойно, будто бы ждал этого дня.
Когда пришло время прощаться, больная мать Эрлана наконец поднялась с постели, что делала крайне редко. Дрожащим голосом она отозвала сына в сторону и, посмотрев на него покрасневшими глазами, вручила ему сверток. В свертке была сменная одежда и дюжина лепешек. Излишне говорить, что одежда была перешитыми вещами его старшего брата, а лепешки накануне вечером приготовил отец.
Но, в конце концов, Чэн Цянь был ее плотью и кровью.
Глядя на своего десятилетнего сына, мать не удержалась, пошарила в рукаве и, пошатываясь, вытащила оттуда небольшую связку медных монет. Потертые, потускневшие от времени, эти монеты заставили сердце Чэн Эрлана дрогнуть. Он напоминал маленького замерзшего зверька, который осторожно принюхивался к снегу и вдруг учуял запах матери.
Однако отец быстро заметил связку. Он глухо кашлянул, и мать со слезами на глазах вынуждена была спрятать монеты обратно.
Запах матери, словно отражение луны в воде , растаял прежде, чем Эрлан снова успел его почувствовать.
Иди сюда, Эрлан. Мать взяла Чэн Цяня за руку и повела его во внутреннюю комнату, начав задыхаться уже через несколько шагов.
Окончательно устав, женщина тяжело опустилась на скамью. Указав на лампу, свисающую с потолка, она слабым голосом спросила:
Эрлан, ты знаешь, что это?
Волшебная Неугасаемая лампа, равнодушно посмотрев на потолок, ответил Чэн Эрлан.
Эта невзрачная лампа была семейной реликвией. Говорили, что это часть приданого бабушки Чэн Цяня. Она была размером с ладонь, без фитиля и масла, но зато с несколькими рядами магических символов, вырезанных на старом держателе из черного дерева. Благодаря им лампа могла постоянно освещать один чи вокруг себя.
Чэн Эрлан так и не понял, какой в ней смысл, кроме привлечения насекомых. Но разве магические артефакты должны быть полезными? Разок-другой вынести, похвастаться перед гостями или соседями и вот для простых деревенских людей артефакт превращается в семейное сокровище, передаваемое по наследству.
Так и эта лампа была «творением бессмертных» предметом, на котором эти «бессмертные» начертали свои заклинания. Никто из смертных не смог бы их подделать. В мире существовало множество подобных вещей, и области их применения казались почти безграничными: лампы, которые не нуждались в масле; бумага, которая не сгорала в огне; кровать, что не стыла зимой и не нагревалась летом, и многое, многое другое.
Давным-давно по стране бродил рассказчик. По его словам, в крупных городах строили большие дома из «кирпичей бессмертных». Эти дома с глазурованными покатыми крышами переливались на солнце и в своем великолепии могли сравниться с императорским дворцом. В богатых семьях даже хранились плошки для риса, украшенные заклинаниями. С их помощью можно было лечить болезни и распознавать яды.
Один осколок такой плошки мог стоить четыре золотых ляна , но это ничуть не уменьшало желание людей заполучить подобный артефакт.
«Бессмертные», то есть «совершенствующиеся», также назывались «даочжан» или «чжэньжэнь». Первое обычно использовалось по отношению к самому себе и звучало скромнее.
Легенды гласили, что путь свой они начинали, учась поглощать и направлять энергию ци, входить в контакт с самой природой, а добившись могущества, могли и вовсе отказаться от еды, взмыть в небеса и спуститься в недра земли. Они совершенствовались так усердно, чтобы наслаждаться вечной молодостью, а после, преодолев Небесные Бедствия, достичь бессмертия.
Разные небылицы ходили по свету, но лично настоящих бессмертных с лишними глазами и носами никто не видел. Так легенды и оставались легендами. Никто не мог угнаться за бессмертными, и потому хорошие магические артефакты стали слишком ценны и дороги сильные мира сего бросались за ними сломя голову.