Где-то высоко в небе послышался гул авиационных двигателей, из редких перистых облаков вывалился серебристый треугольник. Самолет снижался, увеличиваясь в размерах, и с ревом пронесся над «Величавым». На его фюзеляже простым глазом видны были сине-белые звезды.
Американский морской разведчик типа «Орион»! громко выкрикнул сигнальщик.
Вот и первая ласточка, вслух подумал Портнов.
Только не ласточка, а коршун, усмехнувшись, поправил его замполит. Эти синие звезды надолго запомнят жители Нагасаки и Хиросимы, мирные труженики Кореи и Вьетнама...
Сделав круг, американский летчик снова повел самолет навстречу «Величавому», держась над морем почти на бреющей высоте.
Смотря на его остекленный фюзеляж, Портнов подумал о том, какое терпение требуется от командиров советских кораблей, постоянно подвергающихся провокационным облетам натовской авиации.
Наверно, мысленно уже два раза отправил нас ко дну, проводив самолет взглядом, сказал Поддубный. Попробовал бы он сунуться к нам всерьез! кивнул он на зенитные установки.
А почему мы
позволяем им устраивать провокации? угрюмо спросил Портнов. Взять бы да и грохнуть разок-другой для острастки хотя бы практической ракетой!
Ишь ты, какой задиристый, рассмеялся замполит. В этом-то наше и преимущество, продолжал он серьезно, что наш флаг является здесь флагом мира. Не для того, чтобы развязать, а, наоборот, чтобы не допустить войны, пришли мы в Средиземное море.
Ракетоносец стремительно шел вперед, казалось, не обращая внимания на самолет, только развернулись в его сторону чуткие уши радаров. Покружив еще немного, американец улетел, растворившись в подступающих с запада густых вечерних сумерках. Становилось прохладно, быстро влажнела одежда. Портнов покинул мостик.
Его сосед Смидович лежал на койке в кителе и брюках и даже не обернулся на стук двери, хотя глаза его были открыты. Портнов осторожно, чтобы не зашуметь, прошел к столу и уселся в кресло.
Ты извини, старик. Хандрю, вздохнул за его спиной сосед. Потом, помолчав, заговорил снова: Тебе этого пока не понять. Ты еще рвешься душой в неведомое завтра. Вот проболтаешься на соленой водичке с полгодика, тогда посмотрим... А может, ты с детства спал и видел море?
Нет, повернулся к нему Портнов. Я из Сибири. Море только в кино смотрел. А в морское училище пошел по направлению военкомата. Могли предложить в авиационное или танковое, в любое...
Ну и что? скрипнул пружинным матрацем Смидович. Раскаиваешься теперь? Эх, дураки мы были, ведь столько есть институтов, университетов! Учись не хочу...
А я ни капли не раскаиваюсь, сказал Портнов. Считаю, что мне повезло.
В чем? сердито обернулся и повысил голос Смидович. В том, что дети будут без тебя расти? Я в прошлый раз уходил, дочка моя ползать не умела, а вернулся она уже говорить научилась. «Дядька, уйди!» на меня кричит. И вообще, верно кто-то сказал: моряку жениться все одно, что интересную книгу купить: приобретешь ты, а читать будут все, кто заинтересуется...
Портнов неопределенно передернул плечами, думая в этот момент об Аллочке. Пусть попробует кто-нибудь когда-нибудь сказать про нее такое!
Ты меня прости. Я хандрю, снова вздохнул Смидович и расслабленно откинулся на подушку.
Наверное, работать пойду. Отец алименты скоро перестанет платить, а матери трудно прожить на свою зарплату...
Тебе учиться дальше надо, Вася! всплеснула я руками. Ты же умный, талантливый!
Он покачал головой.
Никаких во мне особых талантов нету. Просто лениться не приучен...
А кем ты мечтаешь стать? Инженером, геологом, военным?
Не знаю, передернул он плечами. Пока еще над этим не задумывался.
Ну как же так можно, Васенька? Человек же рождается со своей мечтой! Я, например, с четвертого класса выбрала медицину.
Глупости все это. Как может человек, не зная еще, с чем ее едят, думать о какой-то профессии? Чтобы найти свое призвание, надо не мало дел перепробовать.
Когда он был серьезен, с ним невозможно было спорить, он упрямо стоял на своем, не считаясь ни с какими доводами.
На дворе уже пахло весной. Вовсю хозяйничал теплый апрельский ветер: осаживал ниже сугробы, сшибал с водостоков звонкие сосульки. А посреди улиц уже темнели выбитые автомобильными шинами проталины. В эти дни случилось наконец то, чего я долго ждала: Вася меня поцеловал. Губы у него были сухими и жесткими, как жесть, а поцелуй вышел неловким и стыдливым.
Ты знаешь, Аленькая, шепнул он мне, я даже мать никогда не целую... У нас с ней хорошая дружба без нежностей и сюсюканья.
А я невозможная лизунья, счастливо засмеялась я. Девчушкой, бывало, к папе на колени заберусь и не успокоюсь, пока всего не обцелую.
Придется менять привычки, еще тише шепнул он.
Разумеется, тебе, теснее прижалась я к нему. Ведь цветы и нежность женская слабость...
А ты-то откуда знаешь, пигалица? шутливо прикрикнул он на меня. Или это вам по домоводству преподают?
Нет, Вася, это в каждой из нас сидит от рождения. Вы, мужчины, больше умом живете, а мы прежде всего чувством...
Ну да, проворчал он. Шестнадцать лет опасный возраст.
Дурашка ты мой рыжий! дернула я его за выбившуюся из-под кепчонки прядь. Да я всю зиму ждала твоего поцелуя! Другие делают это в первый же вечер...