Елена Ершова Лета Триглава
Глава 1. Из Нави
Кого лихо принесло? простонала с лежанки маменька.
Она третьи сутки маялась лихорадкой. Видно, Мехровы дети, Горячка и Зноба, коснулись ее на могильнике. На подношения от тризны Беса накупила зелий и, отпросившись с гимназии, взяла на себя заботу о годовалом Младке.
Теперь и братец проснулся. Привстав в люльке, внимательно следил за мельтешением теней. И, только стук повторился, протянул к окну ручонку и четко сказал:
Та-та!
Беса заложила пальцем страницу буквицы и буркнула:
Дождь это. Спи.
Маменька беспокойно вглядывалась в сумрак. Веки у нее были кумачовыми, кожа сухой и желтой, как береста. На верхней губе выступали мелкие капли.
Посмотри, Василиса, тихо попросила она. Вдруг и правда Сердце, вишь, так и заходится. Мнится он мне. Будто сидел там, где ты сидишь, и строгал домовину. Волосы мокрые, с бороды так и течет! И стружка! Летела белая да мягкая, как пух! Потом голову поднял и говорит: «Для тебя, Зыряна, строгаю. Сырость в щели просачивается. А тут будешь как в люльке лежать. Жди. Приду сегодня за вами»
И зашлась мокрым кашлем. Огонек в глиняной плошке затрепетал.
Нельзя убиваться по усопшему, Беса выровняла фитиль. Не будет ему покоя. Вернется упыром. Так говорят.
Помнила, как на равноденствие в гимназию приезжал волхв из самой Стрыганской пустыни. Волхв был рослым, плечистым, с окладистой пшеничной бородой, завитой в кольца. На белой рубахе золотыми нитями вышито Черное Око круг с двенадцатью изломанными лучами, знак старших богов и всего Тмутороканского княжества. Значит, по велению князей ехал. Рассказывал о богах, об их земных детях, о трех мирах, небесном куполе, где на золотых и серебряных цепях крутятся, сменяя друг друга, светила, а в подземное царство ведет медная лестница о сорок ступеней. А еще о том, как на себя не навлечь навий гнев При этих словах почему-то многозначительно смотрел на Бесу, точно знал эта белобрысая гимназистка, похожая на всклокоченную птаху, с малолетства Мехрово ремесло знает.
Так ведь это тятенька твой, Василиса! простонала мать. Гордеюшка-а
И, охая, принялась подниматься с лежанки. Плечи ее дрожали.
Беса захлопнула буквицу.
Лежи! прикрикнула досадливо. Сама я.
Нашарила под лавкой топор и тихо, ступая с носка на пятку, прокралась в сени.
Там пахло землей, сосновыми досками, лаком и подгнившим ситцем. В угол свалены заступы. Выдолбленные колоды и наспех сбитые домовины, кое-где по краю украшенные резьбой, загромождали дорогу, превращая сени в лабиринт. Беса не боялась в нем заплутать: с восьми лет вместе с тяткой, гробовых дел мастером, провожала людей в последнюю дорогу. А теперь тятка и сам в Навь ушел сперва ноги от пьянки отнялись, потом язык, а после и сердце отказало. Одна теперь Беса. Девица, а порезвее иных ребят будет, оттого и прозвище такое имеет.
Перехватив топор, замерла у двери.
Кто там? Люден или навь? Отвечай!
Дождь шелестел о траву. Тишина нагоняла жуть. Сколько ни живи у могильника а все равно не привыкнуть.
Гордей это! Сердцем чую Открывай же! послышался лихорадочный маменькин голос.
Она уже маячила за спиной. Одной рукой держала спадающую с плеч шаль, другой лампу.
Открывай, дочка! Зябко татеньке твоему. Тяжко. Просила ведь, в долбленом гробу хоронить надо! Так ты уперлась. А доски что? Воду разве удержат Хоть обсушиться пусти!
И начала проталкиваться между наваленных колод.
Беса загородила двери спиной.
В постель иди, слышишь?! Глянем сейчас!
И отперла засов.
Дождь брызнул в лицо. Огонек лампы тускло высветил ступени. Почудилось за углом скользнула тень.
Чур со мной! Пропади! крикнула Беса и взмахнула топором.
Никого.
Только поскрипывали ели, да в стороне светился позолоченный идол Мехры две птичьи лапы воздеты к небу, две опущены вниз. В каждой по серпу. Могильник ее житница.
Почудилось, Беса осенила себя охранным кругом. Чур с нами
И сейчас же из глубины избы послышался братишкин плач.
Младко!
Маменька метнулась назад. Замерла посреди горницы, точно наткнулась на невидимую преграду. Прижала ладони к лицу.
Гордеюшка, ласково простонала она. Пришел-таки
У Бесы захолодела шея.
Возле кроватки стоял тятка.
Ноги и при жизни-то его не держали, да и теперь изгибались то вперед, то назад коленями, отчего тятка покачивался, будто пьяный. С похоронного сюртука мешковатого, набитого тряпками, стекала вода.
На руках тятка держал захлебывающегося криком Младко.
Батя! ахнула Беса. Не трожь!
Маменька завыла, повиснув у нее на руке.
Оставь, ради всех богов! Как мы без кормильца? Подумай сама! Ты, что ли, девка, ремесленничать будешь? Уж не я ли? Пусть, пусть! Услышала Мехра мои молитвы! Вернула! Хоть мертвый а наш
Маменькино лицо исказилось мукой.
Беса знобко задрожала. Топор отяжелел в мокрых ладонях.
Это же тятка! Худой после болезни. Обросший. Пока болел надеялись, ведь лучшего гробовщика по всему Поворову не сыскать. Маменька саваны ткала и сукно на гробы готовила. Беса домовины лачила и по дереву вырезала. Вот и гимназию на лето вперед оплатили. А теперь что? Кто Младко поднимет?