«Поэт» значит погречески творец. Живописцы и скульпторы тоже творцы, конечно, и тоже поэты. Поэзия может выразиться в словах, красках, бронзе. И ибсеновское противопоставление «Dichtung» и «Herummodelierung» бесконечно глубже тривиального и ходячего противопоставления «литературы» и «чистой живописи» и т. п. Художникпоэт должен выразить свою душу и душу людей и вещей, отражающихся в его душе. И, конечно, чем больше огня, греющего и светящего в его душе, тем более широки и глубоки будут его художественные замыслы.
Но где художественные замыслы у большинства «чистых» живописцев? «Симфония в черном и золоте», «Симфония белая» так называет свои картины ультрачистый колорист Уистлер. И вокруг него идет родственная ему большая толпа херуммоделирующих живописцев.
«Это красивое пятно, и с меня довольно», говорят эти «чистейшие».
Я назвал Уистлера ультрачистым живописцем. И Уистлер мог, пожалуй, сказать: «с меня довольно пятна». Однако он не был художником только для глаза. Чего хочет «чистейший живописец», «Nurmahler»? Он хочет, чтобы зритель был не человеком, а парой весьма чувствительных к колориту глаз. Уистлер не писал для одних глаз. Его искусство было искусством настроения. Его красочные пятна, красочные сочетания это живопись, стремящаяся приблизиться к музыке. Недаром слово «симфония» так часто повторяется в названиях уистлеровских произведений.
Строго говоря, «чистейший» колорист должен бы был морщиться от такого вторжения чуждого искусства в его область. На деле этого нет. Гегемонию музыки над живописью «чистейшие» признают охотно. Почему? Потому что из страха перед «литературщиной», то есть идеей, содержательностью и выглядывающим изза них страшилищем тенденцией, они готовы отдаться под покровительство наиболее безобразного, алогичного искусства музыки
Можно так вольготно херуммоделировать не только в поисках, новых колористических и световых эффектов или шикарности рисунка, но и в погоне за непостижимым «Stimmung», за нервозным или даже невропатическим впечатлением, за мимолетной, но острой импрессией или тягучим, но туманным общим тоном. Живописец через посредство ваших глаз играет чтото такое на ваших нервах лишь бы в этом не участвовали сознание, ум.
«Голова это чтото такое мещанское, светлое, как освещенная лампой кухня, и упорядоченное, как кладовая хорошей домохозяйки; прочь, прочь из мира ясных и четких, как медные новенькие монеты, мыслей в царство теней, там царит художник!»
О, господа художники, такими речами вы доказываете только, что именно у вас голова кухонномещанскичуланного устройства! Вы действительно можете извлечь чтонибудь только из развинченной гиперэстезии своих низших нервных центров.
Пшибышевский именует их «душой» и противопоставляет маленькому и плоскому разуму. И действительно у него разум маленький и плоский, а область невропатических ощущений довольно обширна.
Мы в этом видим вырождение, декаданс.
Из этого не следует, чтобы дегенераты и декаденты не могли дать в своей области ни нового, ни интересного. Но заполнение ими значительной части художественной группы наводит на мысль о глубокой болезни искусства, одним из симптомов которой является непременное и нелепое стремление даже здоровых художников прослыть за больных чудаков.
Итак, повторяю: безыдейность, притом небывало воинствующая и задорная безыдейность, полонила большинство как западных, так и наших отечественных художников, и та выставка
«Союз русских художников», которая имела место в этом году, является в значительной своей части новым доказательством того же печального явления.
Тут было много разных любопытных исканий. Очень много этюдов. (Может быть, художники считают их картинами?) Но в них нет Dichtung, нет творчества, обогащающего душу новыми значительными ценностями. Это все продукт херуммоделирования, иногда очень талантливого.
Я далек от мысли отрицать значение таких поисков. Пусть искусство богатеет техническими приемами. Придет живописецпоэт и, может быть, использует некоторые новые эффекты, открытые предшественниками, формальными искателями. Но огромное преобладание искателей над завершителями и полное отсутствие, повидимому, у большинства даже очень талантливых искателей самого стремления нечто завершить, исчезновение понятия о завершенном художестве создает общее впечатление, словно все наше время какойто незрелый юнец, не решающийся приступить к картине, но делающий бесконечную массу этюдов.
Талантливы искания Юона, Крымова, Досекина, ^-но это не картины. Глазу приятно, технически любопытно, но душа не шевелится, ум не богатеет, сердце не ширится.
Человеческая красота великая сила. Старик Толстой сурово изгнал из области «истинного искусства» изображения женской красоты. Но он признал линейный и растительный орнамент: тут, говорит он, играет роль любование, а любование есть чувство священное Таким образом красота была введена Толстым в царство истинного искусства с заднего крыльца.