Молчи, пьяная распутница! глухо проговорил Шумский, наступая и сжимая кулаки. Молчи! Не тебе грозиться мне. Я тебя, как клопа, раздавлю сегодня одним моим словом. А если ты пальцем тронешь мою мать, то я тебя прирежу, вот тебе Бог! Спасибо скажи, что жива еще от меня Да авось Господь пошлет тебе за все твое окаянство, еще ухлопают здесь когда-нибудь Сам бы я топор на тебя навострил, пропойца и развратница Знаю я, каналья, чем ты графу мила, чем ты берешь его, чем милее ему всех красавиц земных Все грузинцы это знают и тебя ниже скотов, псов и свиней ставят. Гадина ты для всех! Гадина!.. Отродье борова с ведьмой!
Шумский повернулся и, задыхаясь от гнева, быстро вышел из горницы.
Давай мне судьба на выбор, прошептал он взволнованно шагая, кого застрелить? Фон Энзе или эту гадину? И я его упущу? Он предо мной не виновен. Он тоже любит!.. А эта гадина?!.. Ох, три раза убил бы, оживил и опять убил.
VII
Настасья тебя, стало быть, не вызывала для расправы, ты ее сегодня не видела и не объяснялась?
Нет, вчера она меня пытала, да я сказала, что ты сам все пояснишь, а теперь шумит у себя на половине.
Рычит и грызется, как пес, усмехнулся Шумский. Да, теперь из-за моего разговора с ней многие розог отведают. Надо же треклятой бабе на ком-нибудь сорвать свою злобу. Ну, а ты, матушка, собирайся. Поди оденься, мы с тобой отправимся по делу.
Куда? удивилась Авдотья.
Оденься, на дворе свежо, и выходи, а я тебя обожду на крыльце.
Авдотья, недоумевая, вышла. Через несколько минут, встретившись на крыльце, и женщина, и молодой человек двинулись пешком через двор на улицу. После паузы Шумский выговорил:
Веди меня на то место, где ты жила, когда я родился. Избы, говоришь, и следа нет?
Нет. С той поры ведь тут все переменилось. Видишь, какие дома повыстроены. Тогда простые избы мужицкие стояли.
Все равно, место покажешь мне, где я постылый свет Божий увидел.
Как бы нас, Миша, из дому не заприметил кто.
Шумский усмехнулся.
Пускай глядят, кому любопытно.
Пройдя немного по гладкой, чисто выметенной улице, где не было ни соринки, но где, тем не менее, от людей до окошек и ворот, все глядело холодно и угрюмо, Авдотья остановилась и указала на один из дворов.
Вот на этом месте, заговорила она, оживляясь, стояла та изба, куда меня ночью привезли и заперли, как повинную в злодействе каком. Тут ты и родился. Здесь вот дворишка был, закуты, колодезь
Стало, совсем и следа нет прежнего, спросил Шумский, оглядывая большой дом с крыльцом по средине на каменном фундаменте, каковы были все дома Грузина.
Вестимое дело ничего, только место, а то и бревнушка никакого старого не осталось. А уж что, Миша, крестьянского поту и крови пролито в этом графском строительстве.
Постояв несколько мгновений молча и понурившись, Шумский снова двинулся в сопровождении Авдотьи и затем вымолвил:
Туда ли мы идем-то? Где кладбище?
Оно вон там, показала рукой Авдотья. Да ты что?
Пойдем на кладбище.
Зачем?
Понятное дело зачем. Ты сказываешь, что могила отца целехонька, что ты ее соблюдала.
Авдотья всплеснула руками и выговорила испуганно:
Что ты, Господь с тобой, что ты затеял? Нешто можно. Помилуй Бог, узнают! Что тогда будет? Как-нибудь после, а теперь как можно.
Полно, матушка, холодно и мерно выговорил Шумский. Сколько раз мне тебе повторять, что некого мне бояться, что
я всякой бодливой коровы больше побоюсь, чем этого изувера грузинского. Да и не посмеет он меня тронуть. Он на бабу и на раба отважен.
А мне-то что будет? всплакнула Авдотья.
И тебе ничего не будет. Глупая ты, ну, чудная, что ли, быстро поправился Шумский. Разве я позволю ему, или Настасье, тебя тронуть хотя пальцем. Я им обоим головы оторву, коли они за тебя примутся. Сто раз я тебе это сказывал, и все зря! Как об стену горох! Ты, знай, свое повторяешь. Как я положил, так и буду поступать, а было решено мною с этим дуболомом и с этой пьяной канальей объясниться и на могиле отцовой побывать, а затем вместе с тобой же обратно в Питер. Ну, пойдем.
Авдотья покорно, вздыхая, двинулась и повела сына в противоположную сторону. Через минут десять молчаливого пути они приблизились к кладбищенской церкви. Войдя в ограду, они пошли тропинкой мимо десятков могил с простыми деревянными крестами, раскрашенными разными красками. Здесь в месте упокоения вечного рабов Божиих и Аракчеевских была тоже система, распорядок, аккуратность. Всякий крест был видимым знаком общественного положения похороненного, смотря по его колеру. У более зажиточных покойников на могилах стояли гладкие кресты: темно-красные и голубые, у других погрубее: желтоватые и сероватые и, наконец, у бедняков плохие кресты были выкрашены черной краской, или просто смесью сажи с маслом.
В дальнем краю кладбища Авдотья остановилась перед одной уже сильно сравнявшейся с землей могилой. Над ней был простой, ветхий крест прежде черный, теперь порыжелый от времени и слегка покосившийся на бок.
Вот, выговорила Авдотья.
Шумский остановился и стоял истуканом, глядя на порыжелую траву бугорка.
Это, матушка, не значит могилу соблюдать, произнес он наконец. Я думал, могила в порядке совсем, а это что же такое? Грошовый крест, гнилой, торчит на бок. Как же это ты так?