даже страшноватое были его глаза: не отрываясь от меня ни на секунду, они упорно избегали смотреть мне прямо в лицо. Определить, кто он по званию или ремеслу, я бы не взялся; впрочем, более всего он смахивал на старого слугу, который уже отработал свое и за угол и харчи оставлен присматривать за домом.
Есть хочешь? спросил он, остановив свой взгляд где-то на уровне моего колена. Можешь отведать вот этой кашки.
Я ответил, что он, наверно, собирался поужинать ею сам.
Ничего, сказал он. Я и так обойдусь. А вот эля выпью, от него у меня кашель мягчает.
По-прежнему не сводя с меня глаз, он отпил с полкружки и внезапно протянул руку.
Поглядим-ка, что за письмо.
Я возразил, что письмо предназначается не ему, а мистеру Бэлфуру.
А я кто, по-твоему? сказал он. Давай же сюда письмо Александра!
Вы знаете, как звали отца?
Мне ли не знать, отозвался он, если твой отец приходится мне родным братом, а я тебе, любезный друг Дэви, родным дядюшкой, хотя ты, видно, и гнушаешься мною, моим домом и даже моей доброй овсянкой. Ну, а ты, стало быть, доводишься мне родным племянничком. Так что давай-ка сюда письмо, а сам садись, замори червячка.
От стыда, усталости, разочарования мне не сдержать бы слез, будь я на год-другой моложе. Но сейчас, хоть и не в силах выдавить из себя ни слова хулы или привета, я подал ему письмо и стал давиться овсянкой. Куда только девался мой молодой аппетит!
Тем временем дядя, наклонясь к огню, вертел в руках письмо.
Ты знаешь, что там писано? вдруг спросил он.
Печать цела, сэр, отозвался я. Вы сами видите.
Так-то оно так, сказал он. Но что-то же привело тебя сюда?
Пришел отдать письмо.
Ну да! с хитрой миной произнес он. И, для себя, надо думать, имел кой-какие виды?
Не скрою, сэр, сказал я, когда мне сообщили, что со мной в родстве состоятельные люди, я и вправду понадеялся, что они мне помогут в жизни. Но я не побирушка, я от вас не жду подаяний, во всяком случае, таких, какие дают скрепя сердце. Не глядите, что я бедно одет, и у меня есть друзья, которые только рады будут мне помочь.
Та-та-та, порох! сказал дядя Эбенезер. Не кипятись понапрасну. Мы еще поладим как нельзя лучше. И, Дэви, дружок, если ты больше не хочешь каши, я ее, пожалуй, прикончу сам. М-мм, знатная еда овсянка, продолжал он, согнав меня с табуретки и отобрав у меня ложку, здоровая еда, вкусная. Он скороговоркой пробубнил молитву и принялся за кашу. Отец твой, помнятся, любитель был поесть. Не то чтобы обжора, но едок отменный, а я нет: клюну разок-другой и сыт. Он отхлебнул пива и, как видно, вспомнив про долг гостеприимства, предложил: Если хочешь промочить горло, вода за дверью.
Я ничего не ответил на это и продолжал стоять, не двигаясь, пристально глядел на дядю и еле сдерживался от гнева. Дядя же продолжал поспешно набивать себе рот, а сам то и дело косился на мои башмаки, на грубые, деревенской вязки чулки. Один лишь раз он отважился посмотреть выше, наши взгляды встретились, и у дяди смятенно забегали глаза, как у карманного воришки, пойманного с поличным. Это навело меня на размышления: не потому ли он держится так несмело, что отвык бывать на людях, а когда немного освоится, это пройдет и мой дядя обернется совсем другим. Меня вывел из раздумья его скрипучий голос:
И давно умер твой отец?
Вот уже три недели, сэр, ответил я.
Он был себе на уме, Александр, потайной человек, молчун, продолжал дядя. В молодости, бывало, от него слова не дождешься. Небось, и про меня не много говорил?
Я и не знал, что у него есть брат, сэр, пока вы сами не сказали.
Ай-яй-яй! сказал Эбенезер. Неужели и про Шос не рассказывал?
Даже названия не поминал, сэр.
Подумать! сказал мой дядя. Удивительно, что за человек!
При всем том он был, казалось, на редкость доволен, не знаю только, собою ли, мной или таким удивительным поведением моего отца. Одно было очевидно: то неприязненное, даже враждебное чувство, которое на первых порах внушала ему моя особа, по-видимому, начинало проходить; во всяком случае, немного погодя он вскочил на ноги, подошел ко мне сзади и бодро хлопнул по плечу.
Дай срок, мы еще славно поладим! вскричал он. Я, право, рад, что впустил тебя в дом. Ну, а теперь ступай в постель.
Как ни странно, он не стал зажигать лампу или свечу, а, выйдя в темную прихожую, начал ощупью, тяжело дыша, подниматься по лестнице, потом остановился возле какой-то двери и отпер ее. Я кое-как вслепую ковылял сзади и едва не наступил ему на пятки, а он, объявив, что здесь будет моя комната, пригласил меня войти. Я так и сделал, но через несколько
шагов остановился и попросил огня, чтобы лечь спать при свете.
Та-та-та! сказал дядя Эбенезер. При эдакой-то луне!
Ни луны, ни звезд, сэр, возразил я. Тьма-тьмущая, кровати не видно.
Та-та-та, вздор! сказал он. Если что не по мне, так это огонь в доме. Смерть боюсь пожаров. Покойной тебе ночи, Дэви, дружок любезный.
И, не дав мне ни секунды для новых возражений, он потянул на себя дверь, и я услышал, как он запирает меня снаружи.
Я не знал, смеяться мне или плакать. В комнате было холодней, чем в колодце, а кровать, когда я нашарил ее в темноте, оказалась сырой, как торфяное болото; хорошо еще, что я захватил с собой плед и узелок; завернувшись в плед, я улегся прямо на полу возле массивной кровати и мгновенно уснул.