По нашим часам четыре ночи, Ваня.
А ты не взял с собою часов?
Конечно! Еще чего не хватало надело веши с прошлой ходки брать А вдруг заметут? Ты свою долю куда девал?
Закопал. А ты свою?
Нашу с тобой, не забывай Отдал пока на сохранение Стошке.
Не побоялся?
Не выдаст. Она моя двоюродная тетка. Вот что, хватит попусту языком молоть. Ты полезешь внутрь, и скорее всего, придется тебе дать слуге по голове, чтобы успокоить, да и доктору тоже. Смотри, будь осторожен, не загуби души их ненароком. Я подрядился учить тебя на вора, а не на убийцу-разбойника. Мы делаем наши ходки без глупостей, убийства на душу свою не берем. Понял?
А почему?
Почему, почему? Обычай у нас такой, вот почему Хочешь убивать, иди к разбойникам, а того лучше в солдаты. Там, если повезет, попадешь в пушкари, а пушкарь сказать может: «Одним махом семерых побивахом».
Если на тебя напал почему же не убить?
Ну в лоб ему дай, оглуши, да только душу человеческую не губи. И то подумай: если мы воры, так что же разве бедных грабим? Нет, мы у богатеньких лишнее отнимаем и себе, бедным, отдаем. Понятно тебе?
Значится, как разбогатеем, больше не станем воровать?
Ты разбогатей сначала, умник И по «Уложению уголовному» за воровство и плетьми бьют, и на каторгу гонят да все не та казнь, не те муки, что за смертоубийство. Теперь понял?
Другое дело Сразу бы и сказал. А это чего? прижался Ванька к забору.
Ах ты, деревня! Неужто раньше не слыхал? Ночной сторож в колотушку бьет и кричит, чтобы самому не страшно было. Сейчас опять заорет.
И правда: впереди раздался понятный, а потому не страшный теперь сухой стук и крик: «Посма-а-атривай!»
А мы теперь как?
А мы теперь за ним, покамест он за угол не повернет, свой околоток обходя. Тогда главное на другого не нарваться, на молчуна.
Наконец Камчатка остановился, придержал налетевшего на него Ваньку и тихонько свистнул. В ответ прозвучали два тихих, но отчетливых свиста, и от забора отделилась черная тень.
Ты, Гнус? громко прошептал Камчатка.
А кто ж еще? прошелестело со стороны тени. Валите сюда.
Как у нас дела обстоят? Ты был там? быстро спросил главарь.
Все спят, света нет нигде. Солдаты колготились дольше всех, но уж полчаса, как затихли.
Увидев, что старшие крестятся и бормочут, Ванька перекрестился и сам рука не отвалится. Молча пошли за Степкой, спустились к реке.
Зачем нам на реку, Камчатка? спросил Ванька.
На Яузу-то? Забыл, что ли, что дальше улицы на ночь перегорожены рогатками? Если по земле нам не подступиться, по речке подплывем.
Плыли в малой лодчонке и недолго. Вот и дворец чернеется. Поднявшись к нему по берегу, Ванька чуть не отскочил: дворец в ночной тиши отнюдь не молчал поскрипывал и даже вроде как стонал.
Эфто ничего, ничего, про эфто вся Москва знает, зашептал, успокаивая его, Камчатка. Строили в спешке, лес загодя не заготовили, сколотили чудите из сырого. Домина сей день под солнцем постоял, нынче рассыхается. Все путем. Теперь за угол. Вот наше окно.
Ванька легко забрался на плечи Камчатки и сразу, без всяких подтягиваний, оказался прямо перед окном. Окно косячное, мелкие стекла вставлены в дробную раму, изнутри заперто а ты чего ожидал? Он нашарил за пазухой «фомку» и принялся орудовать, отжимая створку. Раздался громкий треск, и окно со звоном распахнулось. Треск и того пуще звон показались Ваньке оглушительными, плечи Камчатки шатнулись под ним, однако он не растерялся, сунул ломик за пазуху и будто запрыгнул в комнату.
После вольного воздуха здесь густо пахло больным человеком и несвежим, нестираным бельем. Запах шел из угла горницы, где стояла кровать под балдахином. Оттуда же раздавался и мирный храп. Вдруг он стих и сменился хриплым возгласом:
Тишка, подлец! Что опять разбил?
Ванька оторопел. Особенно его поразили твердо, на немецкий салтык вымолвленные русские слова. Вдруг он понял, что шепчет:
Пустую бутылку, сударь. Я ведь нечаянно.
Вычту из жалованья, подлец. Спать не даешь!
Снова наладился храп, и Ванька немного успокоился. Мысли в голове его вертелись с бешеной скоростью, и он вспомнил, как бывший хозяин его Петр Дмитриевич, насандалившись, по ночам во сне тоже вроде бы разумно разговаривал, а поутру ничего о том не помнил. Возможно, что и сонные капли так же на человека действуют. Ладно, надо осмотреться.
Луна была уже ущербная, но светила достаточно ярко, и Ванька усмотрел, что стоит на расстеленной под окном жалкой постели, принадлежавшей, по-видимому, слуге-семинаристу. Парень, на свое счастье, отлучился. И ладно. Скользнув к двери, Ванька убедился, что она заперта, и нащупал торчащий в ней ключ. Что-то здесь не вытанцовывалось, однако задумывать над странностью было некогда, и юный вор начал искать, чего бы своровать. Все, что находил, складывал на стол, а когда кубков, подсвечников, мисок, чарок и прочей рухляди, серебряно отсвечивающей под лунным лучом, оказалось там вроде бы и довольно, он поднял края скатерти, связал ее сверху крепким узлом и спустил из окна в руки Камчатки. Потом точно так же спустил и главную добычу запертый, красивый и в темноте металлический ларец.