Шрифт
Фон
Перстень
Смейся, пой, пляши и лги,
Только перстень береги.
Ласковый подарок мой
Светлою слезой омой.
Если ты не веришь мне,
При ущербной злой луне
Палец с перстнем отруби,
В белый снег пролей рубин.
И, закутавшись в туман,
Помни это не обман,
Не закрыть рассветной мглой
Ненаглядный перстень мой.
Проведи перед лицом
Окровавленным кольцом
И закатный перстня цвет
Помни много, много лет.
Утро стрелецкой казни
В предсмертных новеньких рубахах
В пасхальном пламени свечей
Стрельцы готовы лечь на плаху
И ожидают палачей.
Они мятежники на дыбе
Царю успели показать
Невозмутимые улыбки
И безмятежные глаза.
Они здесь все одной породы,
Один другому друг и брат,
Они здесь все чернобороды,
У всех один небесный взгляд.
Они затем с лицом нездешним
И неожиданно тихи,
Что на глазах полков потешных
Им отпускаются грехи.
Пускай намыливают петли,
На камне точат топоры.
В лицо им бьет последний ветер
Земной нерадостной поры.
Они с Никитой Пустосвятом
Увидят райский вертоград.
Они бывалые солдаты
И не боятся умирать.
Их жены, матери, невесты
Бесслезно с ними до конца.
Их место здесь на Лобном месте,
Как сыновьям, мужьям, отцам.
Твердят слова любви и мести,
Поют раскольничьи стихи.
Они замес того же теста,
Закваска муки и тоски.
Они, не мудрствуя лукаво,
А защищая честь и дом,
Свое отыскивают право
Перед отечества судом.
И эта русская телега
Под скрип немазаных осей
Доставит в рай еще до снега
Груз этой муки, боли всей.
В руках, тяжелых, как оглобли,
Что к небу тянут напослед,
С таких же мест, таких же лобных,
Кровавый разливая свет.
Несут к судейскому престолу
Свою упрямую мольбу.
Ответа требуют простого
И не винят ни в чем судьбу.
И несмываемым позором
Окрасит царское крыльцо
В национальные узоры
Темнеющая кровь стрельцов.
Написано на Колыме, на ключе Дусканья, летом 1949 года. Одно из первых записанных мной тогда стихотворений. Вместе с «Боярыней Морозовой», «Данте» это поиски аналогии к историческим образам прошлого, выражение симпатий и антипатий на историческом материале и в то же время проверка на себе: годятся ли те герои для меня? Или для меня годятся только деревья, скалы, река? Я получил диплом фельдшера, получил право лечить и, что еще более важно, получил право на одиночество. Я стал записывать стихи. Каждый грамотный человек держит в памяти большое количество стихотворений, чужих стихов самого разного тона. В зависимости от потребности, от состояния души, память поднимает в сознании то одну строфу, то другую. И дело ограничивается чтением наизусть знакомых отрывков, которые понадобились настроению. Пушкин ли это, Фет, Пастернак или Некрасов это все равно. Если же чувство не находит отклика в чужих стихах, не находит выхода в чужих стихах пишутся свои Это один из элементарных законов творчества. «Утро стрелецкой казни» одно из первых записанных мной тогда стихотворений. Я отправлял «Стрельцов» и в письмах и включил его в «Первую колымскую тетрадь», «Синюю тетрадь», которая была вручена мной Пастернаку 13 ноября 1953 года в Лаврушинском переулке в Москве. Есть развернутый вариант этого стихотворения (он есть в «Синей тетради»). Но для «Огнива» я давал первоначальный колымский текст. В «Огниво» это стихотворение не попало. Мне был предложен выбор: «Боярыня Морозова» или «Утро стрелецкой казни», и я остановился на «Боярыне Морозовой». «Утро стрелецкой казни» вошло только в сборник «Дорота и судьба» в своем первоначальном варианте.
Боярыня Морозова
Попрощаться с сонною Москвою
Женщина выходит на крыльцо.
Бердыши тюремного конвоя
Отражают хмурое лицо.
И широким знаменьем двуперстным
Осеняет шапки и платки.
Впереди несчитанные версты,
И снега светлы и глубоки.
Перед ней склоняются иконы,
Люди перед силой прямоты
Неземной земные бьют поклоны
И рисуют в воздухе кресты.
С той землей она не будет в мире,
Первая из русских героинь,
Знатная начетчица Псалтыри,
Сторож исторических руин.
Возвышаясь над толпой порабощенной,
Далеко и сказочно видна,
Непрощающей и непрощеной
Покидает торжище она.
Это веку новому на диво
Показала крепость старина,
Чтобы верил даже юродивый
В то, за что умрет она.
Не любовь, а бешеная ярость
Водит к правде Божию рабу.
Ей гордиться первой из боярынь
Встретить арестантскую судьбу.
Точно бич, раскольничье распятье
В разъяренных стиснуто руках,
И гремят последние проклятья
С удаляющегося возка.
Так вот и рождаются святые,
Ненавидя жарче, чем любя,
Ледяные волосы сухие
Пальцами сухими теребя.
Рассказ о Данте
Мальчишка промахнулся в цель,
Ребячий мяч упал в купель.
Резьба была хитра, тонка.
Нетерпеливая рука
В купель скользнула за мячом,
Но ангел придавил плечом
Ребенка руку. И рука
Попала в ангельский капкан.
И на ребячий плач и крик
Толпа людей сбежалась вмиг.
И каждый мальчика жалел,
Но ссоры с Богом не хотел.
Родная прибежала мать,
Не смея даже зарыдать,
Боясь святыню оскорбить,
Навеки грешницею быть.
Но Данте молча взял топор
И расколол святой узор,
Зажавший в мрамора тиски
Тепло ребяческой руки.
И за поступок этот он
Был в святотатстве обвинен
Решеньем папского суда
Без колебанья и стыда
И призрак Данте до сих пор
Еще с моих не сходит гор,
Где жизнь холодный мрамор слов,
Хитро завязанных узлов.
Стихотворение написано в 1950 году на Колыме, как и «Утро стрелецкой казни», попавшее в сборник «Дорога и судьба». Кроме северных пейзажей, кроме многоцветного и многоформенного разнообразия камня, серебристых русских рек, багровых болот, внимание автора моей биографии обращается на русскую историю. В русской истории наибольшую твердость, наибольший героизм показали старообрядцы, раскольники. Вот о них-то и написана «Боярыня Морозова», о них-то и написано «Утро стрелецкой казни» и моя маленькая поэма «Аввакум в Пустозерске». Входит в «Колымские тетради».
Шрифт
Фон