Конечная третьего автобуса. Унылое, безликое место на окраине. Парковка пустовала, лишь ветер гнал по асфальту жухлые листья, с прошлой осени. Лес за забором шелестел, как живой, настороженный свидетель. Вдалеке мерцали огоньки садовых участков чужой, уютный мир, к которому она не имела отношения. Он заглушил двигатель, и внезапная тишина ударила резче, чем любые слова. Она была гулкой, тяжелой, заполняя салон, давя на виски. Он не смотрел на нее, уставившись на потрескавшуюся кожу на руле. Голос прозвучал приглушенно, глухо, будто из-под земли:
Диана, нам нужно поговорить.
"О, чёрт Промелькнуло в голове, холодной волной накрывая последние надежды, Ну почему я оказалась права? Почему не ошиблась?"
Сумерки быстро сгущались, окрашивая горизонт в глубокую синеву, будто кто-то вылил целую банту акварели поверх угасающего заката. Она потянулась за дверной ручкой инстинктивное желание бежать, но замок щёлкнул раньше. Ловушка захлопнулась.
Он выдохнул струйкой дыма, разглядывая трещину на руле, словно искал в ней ответы. Голос был ровным, но в нем слышалось напряжение туго натянутой струны:
Понимаешь, мы пауза, растянувшаяся на вечность, прерванная щелчком зажигалки и новым клубком дыма. Я останусь вот этим. Сельским. Топтать сапогами грязь, чинить заборы, нюхать навоз, а не выхлопы и дорогие духи. А ты Сигаретный дым заколебался в луче уличного фонаря, рисуя призрачные фигуры. Ты как метро. Всегда куда-то едешь. Вперед. К новым станциям. К небоскребам, выставкам, этим твоим парижским балконам. Он горько усмехнулся. Я не смогу догнать. Даже бежать изо всех сил. Ты перерастешь эту нас через месяц после отъезда.
Диана сжала ладонями колени так сильно, что костяшки побелели. Словно боялась, что тело выдаст дрожь, предательские слезы, крик. В горле стоял ком, огромный и колючий. Она проглотила его вместе с последней, глупой надеждой, что это шутка, проверка.
Значит, конец? спросила она удивительно ровно, глядя не на него, а на огоньки костра вдалеке, в СНТ. Там, наверное, семья, смех, простота, которую он так ценил и которой она, по его мнению, была лишена.
Он ожидал слёз, истерик, ударов кулаками в грудь так было с другими. Но ее ледяное спокойствие обожгло сильнее любой истерики. В нем была сила, которой он боялся и которой не понимал.
Люди же сходятся, расходятся. Это он замолчал, сбитый её прямым, спокойным взглядом. Он искал в нем боль, упрек нашел лишь усталое принятие.
Нормально, закончила за него, перехватывая инициативу. Ее голос был мягким, но невероятно твердым. Не надо оправдываться, Артём. Любовь не долговая расписка. Не обязательство тянуть лямку, если дороги разошлись. Она улыбнулась только уголком губ, и это было страшнее, мучительнее для него, чем самый отчаянный крик. Это была улыбка человека, который уже смирился и отпустил.
Артём нахмурился, впиваясь ногтями в кожаную оплётку руля. Почему она не борется? Не цепляется? Не доказывает, что
он ошибается? Неужели ей все равно? Эта мысль ранила сильнее всего.
Ты точно ничего? спросил он, и сразу пожалел. Глупость вопиющая.
Диана рассмеялась. Звук был сухим, резким, как осенний лист под ботинком:
Ты свободен. Разве не ради этого всё затеял? Чтобы не чувствовать себя виноватым за то, что не хочешь или не можешь идти со мной?
Артём выбросил окурок в окно, не глядя на нее, будто стыдясь своего поступка:
Я не смогу стать городским. Даже ради тебя. Я задохнусь там. В этих стеклянных коробках, среди чужих, спешащих людей. Я не твой.
Диана прикрыла глаза, будто любуясь последними алыми мазками заката за лесом, а не пряча подступившие, обжигающие слёзы. Когда открыла в них светилась та же мягкая, неуязвимая улыбка. Игра стоила свеч.
Значит, будешь свёклу выращивать? шутливо ткнула его в плечо, касание было легким, но для него как удар током. Смотри, модно сейчас фермерство, эко-продукты. Может, прославишься как «блогер сельского хозяйства». Миллионы подписчиков, Артёмка. Ее тон был легким, почти беззаботным, но в словах звенела горькая ирония.
Он стиснул зубы. Его терпение лопалось. Ему нужно было видеть ее страдание, чтобы оправдать свое!
Это не смешно, пробурчал он сквозь зубы. Я серьёзно.
Я знаю, ее голос вдруг смягчился, стал теплым, как тот плед из альпаки, которым он укрывал ее прошлой зимой, когда она простудилась. И я не просила тебя меняться, Артём. Никогда. Я любила именно тебя. Грубоватого, с навозом на сапогах, с твоими бесконечными историями про трактор. Она потянулась к хрупкой веточке черёмухи, случайно торчащей из щели открытого окна, аккуратно поправила листок. Я просто я думала, мы сможем расти рядом. Ты на своей земле, я в своем городе. Пересекаться, делиться, дополнять. А не друг ради друга. Не ломать себя.
Он резко повернулся, ожидая увидеть в ее глазах упрёк, превосходство городской над деревенщиной. Но она смотрела на него так, будто он всё ещё тот самый парень, что дарил ей нелепые, трогательные букеты из полевых цветов, который тащил ее смотреть на первый снег в лесу. Это было невыносимо.
Ты не понимаешь! вырвалось у него, голос сорвался на крик. Это сказки, Диан! Ты улетишь в свой престижный вуз, на какие-то курсы, будешь обедать в кафе с видом на Невский с людьми в костюмах, говорить на непонятном мне языке про искусство и бизнес! А я голос сломался, в нем прозвучала настоящая боль, страх перед неизвестностью и ее миром. Я останусь здесь. И ты будешь стесняться меня. Сравнивать. Потом жалеть. Я не хочу быть твоим приложением к прошлому!