В смысле у собаки тоже не было, мопс. Слим усмехнулся. Хорошо, если не Французская, у нас есть Забытый переулок. Как всегда, о нем вспоминаешь в последний момент. Да, но это еще пять минут задержки. Ничего, сказал он себе. Перетерпят. В конце концов связь нужна им, а не мне. И он решительно отправился на Пьяную.
Здорово, сказала Вэл.
Вот уж кого он не ожидал встретить и не мог сразу решить, хорошо это или плохо, что на углу стоит Вэл, независимая, спокойная, дикая, удивительным образом сочетающая надежность и опасность. Он был испуган и счастлив одновременно. Он никогда не знал, как вести себя с Вэл. Он знал только, что страшно рад ее видеть, не видел уже две недели, и хотя она понятия не имела о маршрутах, о Карвере, обо всей безумной паутине сложнейших обстоятельств, в которую превратилась его жизнь, иногда ему казалось, что она знает все и больше, чем все. Женщины, они умеют это. И вышла она сейчас не просто так, а потому, что почувствовала, каково ему на самом деле.
Вэл вела странную жизнь. Слим не знал толком, здесь она живет или на окраине, и возраст ее назвал бы лишь приблизительно, и даже цвет глаз не вспомнил бы, хотя она смотрела прямо на него, даже, пожалуй, не без вызова. Но несмотря на всю эту неопределенность, в главном он не сомневался: на всем маршруте Вэл была единственным человеком, который не предаст, ах, нет, и это не так, и как не идет к ней само это слово, просто она была единственной, кому он рад, не той убогой радостью, с какой провожал в подъезде старуху, а той, которая настигала его иногда, весенними вечерами, в Забытом переулке.
Здорово, сказал он небрежно.
Куда идешь?
Он вздрогнул. Это был пароль, но вчерашний. Дуры бабы, вот так всегда с ними: скажет не подумавши, а серьезный человек голову ломай.
Да есть тут у меня, сказал он со смешком, одно дельце.
Слыхал, чего с Серым сделали?
Ого, понял Слим. Все она знает, нечего было от нее прятаться. Конспиратор, щенок.
Рассказали, кивнул он.
Серый сам виноват, сказала она торжествующе. Я ему когда еще говорила, а он говорит ничего не будет, я знаешь под кем хожу? Доходился.
Слушай,
это, сказал Слим, не желая поддерживать опасный разговор. Мы бы, может, сходили как нибудь, а?
Куда сходили? спросила она настороженно, подойдя ближе, и это был уже совсем явный знак опасно, говорила она, иди отсюда сейчас, говорила она.
Ну в кино, с последней надеждой спросил Слим. Это значило: шанс есть, я не Серый, я хожу под теми, кого ты не знаешь.
Чего там делать, сказала она и покусала губу. Ей не надо было этого делать, он и так понял. В этом было уже прямое унижение, хуже, чем тогда, на Повстанческой.
Ну в театр, сказал он уже нагло. Она не могла не ответить на этот вызов. Слим не удивился бы даже пощечине. В конце концов, мелькнуло у него в голове, перед кем притворяемся, зачем вся эта конспирация? Разве что ее слушают... В театр, а?
Совсем ты ваще, сказала Вэл, но в ее голосе он явно слышал одобрение.
Да просто так можно куда угодно, проговорил Слим, осмелев. Не сейчас только, меня ждут сейчас.
Кто тебя ждет-то, ответила она с великолепно разыгранным пренебрежением, но он мгновенно подсчитал в уме: тринадцать букв. Значит, засады нет, и она знает.
Да уж есть кому. («Спасибо. Я знал. Завтра здесь
же».)
Мелочь есть? спросила она. Коктейль хочу.
Не может быть, чтобы у Вэл не было денег. Но тогда это значит... Черт!
Лишних нет, ответил он грубо.
Ну и топай валяй.
Он улыбнулся ей нежно и благодарно. Это значило: пока я здесь, путь свободен. Он прошел еще сто метров, оборачиваясь: она так и стояла у стены, нога согнута в колене, руки скрещены на груди. Еще бы ей сигарету, и совсем бы классический вид. Но он так и думал о ней с благодарной нежностью: то, что Вэл стояла на углу, означало, что прямой опасности пока нет. Под ее взглядом ничего не могло случиться. И следующий укол тоски он почувствовал, только дойдя до остановки «Школа».
О, проклятый режим; Слим, может, потому только и вошел в Лигу, что не мог больше спокойно жить в мире, где такие места называются школами. Сотни, тысячи людей ходили мимо и понятия не имели, что в действительности делается там, за этими стенами, в подвале лабиринте, выдаваемом за бомбоубежище, в длинной пристройке, которую снаружи принимали за спортзал. Цитадель, пыточная камера, тюрьма, казарма, инкубатор, все вместе каждый этаж отвечал за свое, но всех обманывал идиллический фасад с профилями, спортплощадка с баскетбольными кольцами, цветы на окнах... Если бы они на миг представили, что там делается, они обрушили бы забор, повалили охрану, выдавили решетки первого этажа; но никто не решался сказать вслух, а может, уже и не поверили бы. Растление дошло до того, что перестали верить очевидному: тогда, на Повстанческой, многие видели, но никто даже не остановился. Слим знал это место, столько раз, рискуя жизнью, проникал сюда неузнанным, наизусть, разбуди его ночью, рассказал бы, где какой кабинет, но сейчас прошел мимо, стараясь не смотреть направо. Внезапно его прошиб холодный пот: надо было позвонить, отметиться а он так далеко от базы; о черт. Ничего, скажем отсюда. Но не на улице же было делать контрольный звонок он осмотрелся и быстро зашел в арку. Оттуда хорошо просматривалась улица и виден был кусок двора, заваленного каштановой листвой.