И расходятся непереоценщики ценностей, но все-таки что-то грызет непереоценщиков ценностей применительно к мещанину. Тут все же сбитые в чем-то с позиций, думают люди: Дружинин, мещанин из Ухты, частично все-таки прав. Мещанин он видоизменился, и в опасную для общества сторону, но, может, все-таки осовременить название? Может, мещанист? Мещанизатор? Мещанёр?
Мещанавт!
Из шомполкп без охулки
Леокадия, вы не бихевиористка?
С какой стати? ужасается Леокадия. Я надеюсь, и вы не гештальтник?
Ну, как можно! Не гештальтник, не голый рефлексолог, не фаунист. Мое кредо экология в экономическом преломлении.
И любовь до гроба.
И на строительстве здания ТАСС, пристегнувшись ремнями, черт-те на какой высоте перекуривают монтажники, и беседа:
Это, братцы, все россказни, что ежели баба в тайге потеряется, так не пропадает, а сыщет ее медведь и потомство у них происходит.
Словом люди потянулись к природе. Сосание, даже как бы отчасти зуд внутри организма поджигают человека использовать отпуск за семьдесят второй параллелью, в самом северном лесу на Земле Ары-Мас.
Из кардиологической клиники, с обширным инфарктом убегает на восточно-сибирскую реку Ачунанду бакинский точный механик Эдуард Погосян, и старый ботинок его сердца получает там непонятный ремонт и взбодрение.
И некий научный затворник, насквозь кибернетический и хемофизический, голубая кровь, белая кость, вдруг одалживает рюкзак и уходит в затянутую пластинчатыми туманами даль. Он возвращается в тонусе и небывало общительным, и уже в белом халате, уже погруженный в проблемы химфизики, вдруг прерывает опыт, говоря с восторгом и придыханием:
Но, коллеги, вы только подумайте: вши в соломе живут, а клопы ни за что!
Да, все желаемые метаморфозы производит с человеком природа, и если по сценарию девочке в фильме положено плакать, а она все смеется, то нет способа лучше, чтобы она проплакала транзитом две серии, как оторвать у нее на глазах башку ручному скворцу Евсютке, что и делает моментально помреж.
Итак, массы, а за ними и ведомства потянулись в природу. Ковроделы, отступая от прежних сюжетов ковры «Машинный зал ледокола», «Нефть пошла», «Дева и перс», ныне ткут большим тиражом семейство косуль: мама, папа и киндер. Неважно, что олени вообще не образуют семейств, отчего в сюжете есть доля вранья. Важно внимание!
Местная промышленность, от былой близости техницизму все еще путая понятия «бивень» и «шкворень», приступила к торопливой резне фигурок млекопитающих и пернатых из моржового шкворня, мыльного камня и древесин.
Кондитеры выбросили на рынок глазированный кекс «Герасим и Муму».
Кинематограф раскошелился на зверосерию «Ну, погоди!»
Градостроители воздвигают в парках бетоно-бизонов и оленух.
Все внесли свою лепту.
А родная литература?
Здесь хуже, и значительно хуже. Большой писатель еще только подступает к тематике, еще только подсел под махину сюжета и тяжко вскидывает на грудь. Не скоро получит читатель капитальную беллетристику о медведе.
А спрос растет, и ввиду этого в дверях рождается заросшее диким волосом лицо предложения.
Я, товарищи, естественник и литератор Спартак Бердюшный. Непосредственно иду из лона природы.
И он садится, и редакционно-издательская общественность ошалело разглядывает сбрую естественника. Здесь двойные собачьи унты, меховые штаны с матросским неподдуваемым клапаном, кисет из медвежьей лапы, и действительно от посетителя пахнет дымом бивачных костров, хотя никому невдомек, что дымом он пропитался тут же, на задворках продмага, при сжигании тары из-под яблок «Сент-Джонатан».
Из штанов достает литератор Бердюшный живого ежа и лабораторную крысу, проходящую за полярного лемминга. С таким человеком просто грех не заключить типовой договор. Никому при этом не вспоминается из поэта:
Приходят письма читателей: «Ув. издательство! В приобретенной мною повести «Из шомполки без охулки», толстой, есть много мест. В одном месте среди метели мелькнул черной молнией соболь, поймал глухаря и съел. Сообщу, что вес среднего глухаря бывает нетто 4,5 кг, поэтому о каком соболе может идти речь, если и всем редсоветом вам не съесть глухаря? Также прошу разобраться, кто конкретно мелькнул в метели, поскольку соболь в ненастье на свет носа не кажет».
Тут крыть нечем. Происходит, естественно, заминка, конфуз. Ио спрос подпирает, а коль он подпирает, появляются еще сочинения в трех типичных ключах:
1. «Шел я тундрой, песни пел, мне песец сапог проел».
2. «Шел я джунглей, песни пел, тигра мне наделал дел».
3. «Шел я Клязьмой, песни пел, в травостое цвел прострел».
Дань времени в этих сочинениях никто не стреляет. Начинаются они разно, по кончаются показательно одинаково. Первый тип сочинения от имени глубинного мужичка (кержак, семейский, гуран). Глаза его уже выцветают от возраста, но неистребимо горит в них рачительность:
«Однако по серому-то свету выбрался я из ночуйки. Низовик воду моршшит. От стойбища до лежбища далеко иттить. Собачка моя стомчивая, легит, не могет. Ух, болесть наша, тундра-тайга! Вахрясло, закухтило,